Номер Четыре тысячи двенадцать инстинктивно прижал ладони к ушам, пытаясь приглушить этот рев. Напрасно, и он понимал, что не может выключить этот звук. Однако братья, замершие рядом с ним, тоже зажимали уши руками.

Внезапно на него с колоссальной силой обрушилась огромная масса металла, и он едва не потерял равновесие. Затем он понял, что это номер Семьсот шестнадцать отталкивает его подальше от ужасной опасности.

Номер Четыре тысячи двенадцать стремительно повернулся, не обращая внимания на попытки товарища увести его в сторону. Протер залепленные пеплом стекла защитных очков и сквозь черную пелену бури сумел разглядеть искореженные тела своих братьев: они один за другим разлетались в стороны. Легионеров словно подхватил свирепый ураган, их руки и ноги на глазах деформировались, сминаемые неведомой темной силой. Пронзительные крики несчастных мгновенно поглощались ревом ветра, стальные доспехи складывались, словно бумага.

– Во имя всех преисподних! – воскликнул номер Четыре тысячи двенадцать.

До сих пор ему еще не случалось своими глазами наблюдать этот жуткий феномен.

– Проклятие, на землю! – завопил номер Семьсот шестнадцать, всем своим весом падая на товарища.

Они вместе рухнули в толстый слой пепла, покрывающий почву.

Над ними бушевала буря, пронзительные сигналы тревоги смешивались с воем ветра и воплями их товарищей, гибнущих под ударами бестелесной, немыслимой силы, не постижимой простым человеческим разумом…

На долю секунды номер Четыре тысячи двенадцать задался вопросом, не впал ли он в безумие. Неужели все это происходит на самом деле?

– О, Орион, бог всех богов, мудрейший из мудрых, смилуйся, спаси нас, твоих бедных детей, – забормотал он, хватаясь за последнюю соломинку.

– Орион, спаси нас! – закричал номер Семьсот шестнадцать.

Недалеко от них с приглушенным стуком упал с неба какой-то солдат. Потом упал второй, за ним третий, затем еще один и еще. На землю обрушился дождь из трупов, стихавший по мере того, как ослабевали порывы ветра.

Номер Четыре тысячи двенадцать с трудом поднялся, дрожа всем телом, не веря, что до сих пор цел и невредим. Ветер внезапно стих, и кружащие в воздухе тучи пепла начали оседать на землю.

Легионер протер защитные очки, потом вытаращил глаза при виде открывшегося ему зрелища.

Вокруг раскинулось настоящее кладбище.

Повсюду, куда ни глянь, лежали деформированные тела, из смятых доспехов ручейками текла кровь, окрашивая песок красным.

Других выживших не было. Они с номером Семьсот шестнадцать оказались последними солдатами из Тринадцатого легиона…

– Смотри… Буря прекратилась, как только я подобрал этот камешек, – пробормотал номер Семьсот шестнадцать.

Он протянул руку, чтобы номеру Четыре тысячи двенадцать было лучше видно, разжал закованные в сталь пальцы и продемонстрировал странный круглый предмет, перекатывающийся на его ладони. Покрытая черной пылью маленькая сфера удивительно напоминала глаз.

Глаз с золотистой радужкой, похожей на расплавленное золото.

Глава 19

Лориан

Лориан лежал в удобной постели, под теплыми одеялами, но никак не мог заснуть, только ворочался с боку на бок, и это занятие ему ужасно надоело. Казалось, прошла вечность с тех пор, как Элдрис уложила их спать – его и других сирот-Залатанных. Да еще и свет, просачивавшийся в спальню (устроенную в подвале кузнецы Лотара) через узкую щель под дверью, – зримое свидетельство того, что взрослые не спешили отходить ко сну…

– Если мы не будем шуметь, нас никто не заметит, – прошептала Вильма.

Она тоже не спала.

Члены собравшейся в кузнице группы неустанно продолжали спорить и рассуждать, то и дело переругиваясь из-за того, что следует делать, а что нет. Изначально этих людей объединило сострадание, но главным образом – возмущение чудовищным отношением к детям. День за днем собравшиеся в доме Лотара заговорщики выжидали, но ничего не делали. Гнев немного утих, а положение дел не менялось.

Лориан отказывался с этим мириться.

Уже тысячи ни в чем не повинных жителей Пепельной Луны расстались с жизнью, несправедливо осужденные на казнь императором, а недавно пятидесяти бездомным сиротам ампутировали руки и ноги, заменив отнятые конечности механическими протезами; около половины беспризорников не пережили страшной процедуры. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения, и в душах некоторых подданных Империи вспыхнула мятежная искра: они подумывали о том, чтобы поднять восстание. Лориан просто не мог стоять в стороне и молча смотреть, как это слабое пламя затухает, так и не разгоревшись…

Конечно, мальчик испытывал счастье оттого, что больше не страдал от голода, не мерз по ночам на улице; радовался тому, что он снова кому-то нужен. Но все же он не мог заглушить свою совесть и довольствоваться внезапно обретенным комфортом и покоем.

Лориан слишком хорошо знал, как неумолимо и разрушительно действуют на человека одиночество, отчаяние и всеобщее равнодушие. Именно они погубили его мать. Он и сам чуть не шагнул за край под ударами этих невзгод, чуть не совершил непоправимое…