– Да, вы правильно делали, держась подальше от собратьев-писателей. Вы не смогли бы стать коммунистом, а всех антикоммунистов сразу же ссылали в Сибирь. Но потом то же самое случилось и с честными сталинистами. А что вы делали в сорок первом?

– Шел дальше.

– Куда?

– Дотащился до Ковно, а оттуда уже добирался до Шанхая.

– Чтобы получить визу, да? А что вы делали в Шанхае?

– Работал наборщиком.

– Что же вы набирали?

– «Шита мекубецет»[113].

– Ну и безумный же народ эти евреи! Я слыхал, там была ешива, которая издавала книги! Вы не писали?

– Бывало.

– Когда вы очутились в Америке?

– В начале сорок восьмого.

– Я ушел из Варшавы в мае сорок первого. В марте умер Морис.

– Почему вы не взяли с собой Селию?

– Некого было брать.

– Она была больна?

– Она умерла ровно через месяц после Мориса. Что называется, естественной смертью.

<p>3</p>

Мы с трудом втиснулись в автобус, идущий в Хадар-Йосеф, на окраину Тель-Авива, заселенную новыми эмигрантами. Пассажиры проклинали друг друга по-еврейски, по-польски, по-немецки и на ломаном иврите. Женщины ссорились из-за мест, мужчины их разнимали. Какая-то еврейка везла корзинку с живыми цыплятами. Они проделали дырку, и теперь летали у пассажиров над головами. Водитель кричал, что высадит каждого, кто создает беспорядок. Наконец стало тихо, и я услышал, как Геймл говорит:

– Да, еврейский народ. Все, кто сюда приехал, не в своем уме. Жертвы Гитлера. Каждый – комок нервов. Вечно подозревают, что их притесняют. Сначала они проклинали Гитлера, теперь осыпают проклятиями Бен-Гуриона[114]. Дети их или даже внуки уже будут нормальными людьми, если только Всемогущий не пошлет на нас новую катастрофу. Вы не знаете, да и не можете знать, через что мы прошли. Вот вы не спрашиваете, а вам, наверно, хочется выяснить, как я мог жениться на Жене после Селии. Сначала и Женя, и я были просто два червяка, ползающие сами по себе. Потом получили квартиру, где сейчас живем. Да и сколько может терпеть плоть? Она не Селия, но она хорошая. Ее муж был учителем еврейской школы в Петрокове. Бундовцем. Женя сначала верила в Сталина. Потом ей пришлось кое-что попробовать на вкус. Забавно, она знала Файтельзона. Однажды пришла на его лекцию о Шпенглере, и он оставил ей на книге автограф. Она дежурит в госпитале. Туда привозят раненых на «скорой помощи». Красный Маген Давид[115]. Сегодня у нее как раз выходной. Она все знает про вас. Я давал ей читать ваши книги.

Наконец мы приехали в Хадар-Йосеф. Между крышами были протянуты веревки с бельем. Полуголые дети возились в песке. Бетонные ступени вели прямо на кухню. Снаружи – ящик для мусора, асфальт, пряные и сладкие запахи, которые я не мог определить. В кухне пахло щавелем и чесноком. У газовой плиты стояла женщина – низкорослая, с коротко остриженными полуседыми волосами, в ситцевом платье, на босых ногах – драные шлепанцы. Кожа на ее левой щеке была стянута, на лице было много шрамов, рот искривлен. Когда мы вошли, она поливала цветы.

Геймл закричал:

– Женя! Догадайся, кто это?

– Цуцик.

Геймл сразу смутился.

– У него есть имя.

– Ничего, так даже лучше, – ответил я.

– Простите, что так называю вас, – продолжала Женя, – но четыре года я день и ночь слышу одно и то же: «Цуцик то», «Цуцик это». Когда мой муж кого-нибудь любит, он говорит о нем не переставая. Мне доводилось видеть Файтельзона, но вас я знаю только по портрету в газете. Наконец-то я вас увидела. Почему ты не сказал мне, что приведешь гостя? – Женя повернулась к Геймлу. – Я бы навела порядок. Мы тут постоянно сражаемся с мухами, осами, даже с мышами. Раньше я не могла смотреть на мышей и на насекомых как на Божьих созданий, а после того, как со мной обращались как с насекомым, я на многое смотрю иначе. Проходите в комнату, пожалуйста. Такой неожиданный гость. Такая честь!

– Видали ее щеку? – спросил Геймл. – Это нацисты били ее куском трубы.

– О чем это вы говорите? Проходите уже! – повторила Женя. – Простите за беспорядок.

Мы прошли в комнату. Здесь стояла большая софа – из тех, что ночью служат кроватью. Ванной в квартире не было. Только раковина и туалет. Комната эта, видимо, служила и спальней, и столовой. В книжном шкафу я заметил файтельзоновские «Духовные гормоны» и несколько моих книг.

Геймл заговорил опять:

– Это наша страна. Наш дом. Здесь, возможно, нам позволят умереть, если не потопят в море.

Вскоре вошла Женя и начала наводить порядок. Она подмела пол. Постелила скатерть на стол. Беспрерывно извинялась. Уже настал вечер, когда она принесла еды: немного мяса для себя и Геймла, а для меня – овощи. Меня удивило, что они смешивают мясную еду с молочной. Мне казалось: вопреки тому, что Геймл рассуждает как еретик, он должен был соблюдать еврейские заповеди здесь, на земле Израиля.

Я спросил:

– Если вы не религиозны, почему тогда отрастили бороду?

Женя положила ложку на стол.

– Я тоже хочу это знать.

– Еврей должен быть с бородой, – ответил Геймл. – Надо же чем-то отличаться от гоев.

– Ты живешь все равно что гой, – сказала Женя.