Читаем Шоша полностью

– Не говорите чепуху. Я слишком стар для таких мелочей. Ангел Смерти размахивал передо мной своим мечом, но я натянул ему нос. Снаружи все выглядело как разрушение храма, но внутри, у нас дома, была Симхас-Тойре и Йом-Кипур одновременно. Рядом с ними и я ожил и повеселел. Я говорю это не для виду – как можно говорить такие вещи просто так? В октябре умер мой дядя. Попасть в Лодзь было невозможно – еврею нигде нельзя было показаться. Однако я отважился. Я прошел весь путь пешком. Туда и обратно. Это была истинная одиссея.

Вы ведь знаете, Селия заранее приготовила комнату – мы называли ее «пещера Махпела»[112]. Она начала ее готовить, еще когда вы были в Варшаве. В тот день, когда по радио объявили, что все мужчины должны собраться у Пражского моста и вы с Шошей решили уходить, комната стала убежищем для меня и Файтельзона. Там мы и ели, и спали. Там же Морис писал. Из Лодзи я привез деньги – не бумажные. Настоящие золотые дукаты. Дяде их оставил для меня отец. Дукаты хранились еще со времен России. Как я вернулся из Лодзи с такими сокровищами и меня не ограбили, не убили – просто чудо. Но я вернулся. У Селии тоже были драгоценности. За деньги можно было все купить. А черный рынок появился почти сразу.

После моей одиссеи я был так разбит, что последние остатки храбрости пропали. Как и Морис, я не выходил на улицу. Селия оставалась единственной нашей связью с внешним миром. Она уходила – и мы не знали, увидим ли ее снова. Эта ваша Текла тоже постоянно бегала с поручениями. Она рисковала жизнью. Но у нее умер отец, и ей пришлось вернуться в деревню.

Однообразно и печально проходили дни. Настоящая жизнь начиналась ночью. Еды было мало. Но мы пили чай, и Морис говорил. В эти ночи он говорил так, как никогда прежде. Наследие предков пробудилось в нем. Он швырял камнями во Всемогущего, и в то же время слова его пылали религиозным пламенем. Он бичевал Бога за все Его грехи с самого дня творения. Он утверждал еще, что вся Вселенная – игра, и он принимал эту игру, пока она не стала непонятной. Наверно, так говорили Зеер из Люблина, рабби Буним и рабби Коцкер. Суть его речей состояла в том, что с тех пор, как Бог безмолвствует, мы Ему ничего не должны. Кажется, я слышал нечто подобное от вас, а может, вы повторяли слова Мориса. Истинная религиозность, утверждал Морис, вовсе не в том, чтобы служить Богу, а в том, чтобы досаждать Ему, делать Ему назло. Если Он хочет, чтобы были войны, инквизиция, распятие на кресте, Гитлер, – мы должны желать, чтобы на земле был мир, хасидизм, благодать – в нашем понимании этого слова. Десять заповедей – не Его. Они наши. Бог хочет, чтобы евреи захватили Израиль, отняли ее у ханаанитов, чтобы они вели войны с филистимлянами. Но истинный еврей, каким он стал в изгнании, не хочет этого. Он желает читать Гемару с комментариями, «Зогар», «Древо жизни», «Начало мудростей». Не гои гонят евреев в гетто, говорил Морис, они идут туда сами, потому что устали от жизни, где надо вести войну, поставлять воинов и героев на поле битвы. Каждую ночь Морис воздвигал новые здания мысли.

Мы могли спастись и тогда, когда евреев заперли в гетто. Некоторые возвращались оттуда и бежали в Россию. В Белостоке был варшавский еврей, наполовину писатель, наполовину сумасшедший, Ионткель Пентзак его звали. Он ходил из Белостока в Варшаву и обратно – был кем-то вроде святого вестника и контрабандиста в одном лице. Он переправлял письма от жен к мужьям, от мужей – к женам. Можно себе представить, как он рисковал. Нацисты в конце концов схватили его, но до тех пор он оставался священным почтальоном. Мне он тоже принес несколько писем. Кое-кто из моих друзей оказался в Белостоке, и они умоляли, чтобы мы присоединились к ним. Но Селия не хотела, и Морис не хотел, а я – не мог же я их оставить! Да и что мне этот чужой, непонятный мир? Писатели и партийные деятели, что посылали нам приветы, уже переменили курс и стали верными коммунистами. Разоблачить своего бывшего товарища было им теперь раз плюнуть. Их писания славословили Сталина, а наградой им была война и тарелка овсянки. Позднее – тюрьма, ссылка, ликвидация. Я теперь так думаю: то, что люди называют жизнью, есть смерть, а то, что называют смертью, – жизнь. Не задавайте вопросов. Где это записано, что солнце мертво, а клоп живой? Может быть, наоборот? Любовь? Нет, то была не просто любовь. Цуцик, есть у вас спички? Я завел тут привычку курить, в этой еврейской стране.

Я пошел за спичками для Геймла и заодно купил ему две пачки американских сигарет.

Он отрицательно покачал головой:

– Это вы для меня? Да вы просто мот.

– Я получил от вас больше, чем эти сигареты.

– Э, мы не забывали вас. Селия постоянно про вас расспрашивала: может, кто-нибудь что-то слышал, может, что-нибудь ваше напечатали? Когда вы ушли из Варшавы, куда вы направились? В Белосток?

– В Друскеники.

– А как вы там оказались?

– Перебрался через границу.

– А что вы делали в Друскениках?

– Работал в гостинице.