Читаем Шоша полностью

На Навозной я задержался возле большой молельни в доме № 5. Почернелые стены, замусоленные, обтрепанные книги, но юноши с длинными пейсами все так же раскачиваются над древними фолиантами и распевают святые слова на тот же печальный мотив. На возвышении у скинии кантор славил Бога за его обещание воскрешения из мертвых. Маленький человечек с желтой бородкой и восковым лицом торговал вареным горохом и бобами, складывая плату в деревянную плошку. Был ли это Вечный жид? Или один из сионских мудрецов, заключивший тайный союз о наступлении царства сатаны с Геббельсом, Рузвельтом и Леоном Блюмом?[106] Я дошел до Крохмальной. У ворот нашего дома дочь булочника торговала горячими бубликами. Должно быть, это одна из моих читательниц, потому что она улыбнулась и подмигнула мне. Казалось, девушка хочет сказать: «Как и вы, я вынуждена играть свою роль до последней минуты». Я пересек двор, открыл дверь и остолбенел: за столом сидела Текла и пила из большой кружки то ли чай, то ли кофе с цикорием. Шоша сидела с краешку. Наверное, что-то случилось с матерью, подумал я сразу. Скорей всего, пришла телеграмма, что она умерла. Текла увидела меня и вскочила. Шоша тоже встала. Она всплеснула руками:

– Ареле, сам Бог прислал тебя!

– Что здесь происходит? Разве я уже попал в царство грез?

– Что ты сказал? Входи же, Ареле. Пришла эта польская девушка и сказала, что ищет тебя. Назвала тебя по имени. Принесла корзинку со своими вещами. Вот она. Говорит что-то про жениха. Я не поняла. Хорошо, что мамеле ушла в магазин, а то бы она подумала не знаю что. Я сказала, что ты придешь не раньше обеда, но она говорит, что подождет.

Текла порывалась заговорить, но терпеливо ждала, не перебивая Шошу. Она была бледна и, казалось, не спала ночь. Наконец она сказала:

– Пшепрашам пане, но вот как получилось. Вчера вечером постучали с черного хода. Я отперла – думала, соседка пришла вернуть стакан соли или кто-нибудь из девушек с нашего двора. Я отпираю и вижу: стоит деревенский парень, один из наших. Одет по-городскому. И говорит мне: «Текла, не узнаешь меня?» Это был Болек, мой жених. Он вернулся из Франции, с угольных копей, и теперь говорит, что хочет жениться на мне. Я перепугалась до смерти. Отвечаю ему: «Что же ты не писал столько времени? Уехал и как сквозь землю провалился». А он: «Не умею я писать, и никто из рабочих там не умеет». Слово за слово, он садится на мою кровать и ведет себя как ни в чем не бывало, словно вчера ушел. И подарок привез – так, побрякушку. Это Божье чудо, что я не умерла на месте. Говорю ему: «Болек, раз ты не писал так долго, между нами все кончено и мы больше не жених и невеста». А он начал орать: «Это еще что? Дружка себе завела? Или втюрилась в того жидка, что письма мне писал?» Он был пьян и выхватил нож. Хозяйка услышала шум, прибежала, а он как начал проклинать евреев и грозился, что всех вас убьет. Хозяйка говорит: «Пока еще Гитлер не пришел сюда, вон из моего дома». Владек пошел за полицией, но тот пришел только через три часа. Болек грозился вернуться сегодня и клялся, что, если не пойду с ним к ксендзу, убьет. Он ушел, а хозяйка и говорит: «Текла, ты работала на совесть, но я старая и слабая и не могу выносить такое. Забирай вещи и уходи». Еле уговорила ее, чтобы разрешила переночевать. Утром она заплатила мне, что причитается, и еще пять злотых дала, и я ушла. Вы давали мне этот адрес. Молодая паненка сказала, что она ваша жена и что вы придете только к обеду. Но куда мне идти? Я никого не знаю в Варшаве. Думается, вы не прогоните меня?

– Прогнать тебя? Текла, ты мой друг навсегда!

– Ох, вот спасибо. И домой, в деревню, не могу поехать. У него целая банда таких головорезов. Они вместе служили в армии, откуда вернулись с пистолетами да штыками. Болек грозился, что и в деревне меня найдет. Он скопил тысячу злотых, и еще у него есть французские деньги, а у меня уже сердце к нему не лежит. На свете много девушек, Болек может себе другую завести. Он хлещет водку и сквернословит, а я уже от такого отвыкла.

– Ареле, когда мамеле вернется и услышит такое, она разволнуется, – сказала Шоша. – Если там хулиган угрожает ножом, тебе не надо ходить. Но что она тут будет делать? Нам самим еле хватает места, куда приклонить голову. Мамеле всегда говорит, чтобы я никого не впускала. Она говорила так и тогда, помнишь, когда…

– Да, Шошеле, помню. Но Текла – хорошая, порядочная девушка, и она никому не причинит хлопот. Сейчас я ее уведу. – И добавил на идиш: – Шошеле, мы уйдем сию минуту. А матери ничего не говори.

– Ой, она все равно узнает. Все смотрят в окна, и стоит кому-нибудь чужому прийти, начинается: «Что ей здесь надо? Чего она хочет?» Молодые еще заняты с детьми, а старухам надо все знать.

– Ну ладно, пусть. К обеду я вернусь. Текла, идем со мной.

– Взять мне корзинку?

– Да, бери.

– Ареле, только не опаздывай. А то мать начинает тревожиться, что, может, ты нас не хочешь и всякое такое. Я тоже разное думаю. Последнюю ночь глаз не сомкнула. Если она голодная, можно дать ей хлеба и селедку с собой.