Читаем Шоша полностью

– Не поеду на дрожках.

– Почему нет?

– Может быть, сиденье не кошерное.

После долгого обсуждения было решено, что мать постелет на сиденье свою шаль. В руках у Мойше была корзинка, обмотанная проволокой и закрытая на маленький замочек – прямо как у ешиботника. У матери вещи были в узле. Прохожие останавливались и глазели на нас. Извозчик ехал медленно, так как мостовая была забита – стояли трамваи, такси, грузовые фургоны, автобусы. Кляча наша – кожа да кости, да еще и хромая. Мойше начал раскачиваться, что-то бормоча себе под нос. Наверно, приступил к утренней молитве или читает псалмы.

Мать заговорила:

– Ареле, сынок, вот я и дожила до того, что опять вижу тебя, и ты жених теперь, но почему твой отец не дожил до этого дня? Он читал Тору до последней минуты. Я не понимала тогда, но это был святой человек. Вой-ва-вой, я досаждала ему и причитала, зачем он тащит нас в эту дыру, а он принимал все это с ясной душой и не сердился. Какие бы муки ни выпали на мою долю, я их заслужила. Теперь я грызу себя и не могу спать по ночам, когда припоминаю это. Ареле, я не могу больше оставаться в Старом Стыкове. Не хочу ничего плохого говорить про жену Мойше, мою невестку, но жить с ней я не могу. Она из простой семьи, ее отец – арендатор. В Галиции евреям позволяют жить как в собственной стране. Что она делает и говорит – мне не нравится. Я еще хорошо слышу, слава Богу, а она кричит мне прямо в ухо, будто я глухая. Ее голова занята всякой ерундой. Это верно, я грешница, но разве можно так много требовать от человека?

– Хватит уже. Ша! Хватит. – Мойше приложил палец к губам: слова матери – злословие; такое не подобает слушать во время молитвы.

– «Ша, хватит» здесь и «ша, хватит» там! Конечно, слова мои – грех, но что может вынести человек, имеет свои пределы. Она ненавидит меня за то, что я читаю книги, а сама едва знает слова молитвы. Но что мне осталось, кроме книг? Когда я раскрываю «Обязанности сердец», то забываю, где я и что со мной. Ареле, я не хочу умереть в Старом Стыкове. Верно, что отец твой похоронен там. Но те несколько лет или месяцев, что мне суждено таскать ноги на этом свете, я не хочу прожить среди грубых, неотесанных, необразованных людей. И для Мойше там тоже ужасно. Они ему ничего не платят. По четвергам шамес ходит по домам и собирает, кто что даст: где пригоршню пшеницы, где кукурузы, где овса. Совсем как русские платят своим священникам, прости за сравнение. Помещики там русины, и некоторые хвастают, что Гитлер на их стороне. Они и дерутся друг с другом. Один отрубил девушке голову прямо против нашего окна. И это за то, что она пошла гулять с другим парнем. Наша жизнь в опасности. Я молю о смерти. Каждый день я прошу Всемогущего взять меня отсюда, но, когда хочешь умереть, ты живешь.

– Хватит уже. Ша. Хватит.

– Отстань со своими «ша» и «хватит». Тебе не придется идти со мной в геенну. Ареле, я хочу кое-что сказать тебе, но не хочу, чтобы ты сердился на меня. Не желаю я возвращаться в Старый Стыков. Даже если придется спать на улице, я останусь здесь, в Варшаве.

– Мама, ты не будешь спать на улице.

– Имей ко мне жалость. Я слышала, что давно нет раввина на Крохмальной улице. Может, Мойшеле мог бы здесь получить место? Сама я готова уйти в богадельню или куда-нибудь еще, лишь бы было где приклонить голову. Что за девушка эта Шоша? Как случилось, что ты выбрал ее? Да, все это совершается на небесах.

Дрожки стали у ворот на Навозной. Некоторые дома стоят тут уже по нескольку веков. В эти закоулки приезжали на рассвете крестьяне из близких деревень. Яйца продавали прямо в липовых плетенках. В доме № 10 была библиотека Креля. Я ходил сюда читать Гемару, когда уже ушел из хедера. Поблизости находилась ритуальная баня, куда ходила моя мать молодой женщиной. Здесь продавали вареные бобы, кихелах[87], картофельные оладьи. Запахи эти я помнил с детства. Мать вздохнула:

– Ничего не изменилось.

Перед домом, где мы остановились, стояло несколько подвод. Лошади распряжены. Морды опущены в торбы с овсом и соломой. Голуби и воробьи клевали просыпанное зерно. Мужики в овчинных тулупах и шапках таскали мешки, корзины, ящики. Сквозь покрытые морозным узором окна виднелись горшки, чугуны, склянки. Сохло белье. Из одного окна слышались звуки детских голосов, произносящих нараспев что-то из Пятикнижия, – там был хедер. Грязная лестница вела в заезжий дом на третий этаж. Мать то и дело останавливалась.

– Я уже не могу подниматься по лестнице, – пожаловалась она.

На третьем этаже я отворил дверь, ведущую в темные сени. Пансион состоял из большой комнаты и нескольких маленьких комнатушек. В большой комнате была столовая. Тут уже молился еврей, надев талес и тфилн. Другой укладывал вещи в мешок, третий ел. Две женщины, одна в парике, другая в чепце, сидели на лавке и чинили шубу. Хозяин, с черной как смоль бородой и в ермолке, показал нам комнату, где матери и Мойше предстояло ночевать. Мойше спросил:

– Уже время, я хочу помолиться. Есть тут где-нибудь молельня?