– Но они могут представить доказательства. Ты знаешь, как это у сталинистов – кто не с ними, того надо ликвидировать.

– Ты же сама призывала к этому.

– Да, и мне стыдно.

– У троцкистов те же принципы.

– Что же мне делать? Скажи мне!

– Мне нечего сказать.

– Меня могут арестовать в любую минуту. Когда ты последний раз ночевал здесь, я была полна надежд. Я даже мечтала, что рано или поздно ты приедешь ко мне в Россию. А теперь ничего не осталось.

– Полчаса назад ты соглашалась с фелендеровским троцкизмом.

– Я ни во что больше не верю. Мне надо было выброситься из окна, а не пить йод.

Этой ночью я лежал рядом с Дорой, но это был конец. Я не мог спать. Каждый раз, когда внизу раздавался звонок, я думал, что пришли за нами. Встал я с рассветом и перед уходом дал Доре немного денег из тех, что были с собой. Дора сказала мне:

– Спасибо, но если услышишь, что я что-нибудь сделала над собой, не очень-то грусти. Мне нечего больше ждать.

– Дора, пока ты жива, не связывайся с троцкистами – перманентная революция так же невозможна, как перманентная хирургия.

– А что ты будешь делать?

– О, жить понемножку.

Мы попрощались. Я опасался, что полицейский агент ждет меня в подворотне, чтобы арестовать, но там никого не было. Я благополучно вернулся к себе в комнату, к своим рукописям.

По дороге я взглянул на купол церкви, что в Новолипках. В зданиях, полукругом стоящих на церковном подворье, за ажурной решеткой, жили монахини – Христовы невесты. Я часто наблюдал, как они проходят мимо – в черном одеянии с капюшоном, в мужских полуботинках, с крестом на груди. На Кармелицкой я миновал «Рабочий дом», клуб левого крыла Поалей-Сион. Здесь придерживались теории сионизма и коммунизма одновременно, полагая, что, когда рабочий класс возьмет власть в свои руки, у евреев будет государство в Палестине и они станут социалистической нацией. В доме № 36 по Лешно находилась Большая библиотека еврейского Бунда, а также кооперативный магазин для рабочих и их семей. Бунд целиком отвергал сионизм. Их программой была культурная автономия и всеобщая социалистическая борьба против капитализма. Сами бундовцы делились на две фракции: одна склонялась к демократии, другая – к немедленной диктатуре пролетариата. В соседнем дворе был клуб ревизионистов, последователей Жаботинского, экстремистов. Они призывали евреев учиться обращению с огнестрельным оружием и утверждали, что только акты террора против англичан, у которых в руках мандат, могут вернуть евреям Палестину. Варшавские ревизионисты были полувоенной организацией. Они время от времени устраивали парады и демонстрации, неся фанерные щиты с лозунгами, направленными против тех сионистов, которые, подобно Вейцману, верили в постепенность и компромисс в отношениях с Англией. Почти у всех еврейских организаций были клубы в этом районе. Каждый год прибавлялась еще какая-нибудь отколовшаяся группа или новый клуб.

Я одержал моральную победу над Дорой, Фелендером и их товарищами. Но сам я так запутался, что не мог ни над кем смеяться, ни над какими заблуждениями.

Придя к себе в комнату, которую решил сохранить до свадьбы, я хотел поработать, но так устал, что ничего не мог делать. Вытянувшись на постели, я задремал, но в мозгу моем снова и снова слышались слова Фелендера и Дорины причитания: «Что можно сделать? Как жить?»

<p>Глава одиннадцатая</p>

<p>1</p>

Моя мать и Мойше приехали за день до свадьбы. Поезд прибывал в восемь часов утра на Гданьский вокзал. При встрече я едва узнал их. Мать казалась меньше ростом, согбенной, совсем древняя старуха. Нос стал длиннее и загибался, будто птичий клюв. Глубокие морщины прорезали щеки. Только серые глаза лучились, как в былые дни. Она больше не носила парик – голову покрывал платок. На ней была длинная юбка, почти до полу, а кофту я помнил еще с тех времен, когда жил дома. Мойше вытянулся. У него были густая светлая борода и пейсы до плеч. Вытертое меховое пальто, на голове облезлая, в пятнах раввинская шапка. Из незастегнутого ворота рубахи выступала шея – тонкая, как у мальчика.

Мойше пристально разглядывал меня. В голубых глазах светилось изумление. Он произнес:

– Настоящий немец.

Мы с матерью расцеловались, и она спросила:

– Ареле, ты не болен, упаси Господь? Бледный и худой, как будто только встал с больничной койки, пусть этого никогда не случится.

– Я всю ночь не спал.

– Мы добирались два дня и ночь. Фургон, который вез нас к поезду в Раву-Русскую, перевернулся. Это просто чудо, что мы целы. Одна женщина сломала руку. Мы опоздали на поезд, и пришлось ждать другого еще двадцать часов. Поляки стали такие злые. Они хотели отрезать пейсы у Мойше. Еврей беспомощен. Если так плохо сейчас, то что же будет, когда придут эти убийцы? Люди дрожат за свою шкуру.

– Мама, Всемогущий поможет нам, – сказал Мойше. – Много бывало аманов[86], и все они плохо кончили.

– До того как плохо кончить, они успели перебить множество евреев, – возразила мать.

Для матери и Мойше я снял комнату в кошерном заезжем доме на Навозной улице. Чтобы отвезти их туда, я хотел взять дрожки, но Мойше сказал: