– По-вашему, рабочий класс, он должен молчать о том, что происходит в России, должен позволить Гитлеру и Муссолини завоевать мир и допустить, чтобы его растоптали, как муравья? Это вы проповедуете?

– Я ничего не проповедую.

– Нет, проповедуете. Если Троцкий не лучше Сталина, значит весь человеческий род развращен, надежды нет и нам придется капитулировать перед убийцами, фашистами и теми, кто разжигает погромы и возвращает время вспять, к Средним векам, инквизиции, Крестовым походам.

– Фелендер, Англия, Франция и Америка не прибегают к инквизиции и Крестовым походам.

– О, это они-то? Америка закрыла двери и никому не позволяет проникнуть в страну. Англия, Франция, Канада, Австралия – все капиталистические страны делают то же самое. В Индии тысячи людей умирают от голода ежедневно. Английские чиновники оставляют их на произвол судьбы. А когда Ганди скажет хоть слово, они тащат его в тюрьму. Это правда или нет? Ганди лепечет что-то о пассивном сопротивлении. Что за чушь! Как сопротивление может быть пассивным? Это такая же бессмыслица, как горячий снег или холодный огонь.

– Так вы все еще за революцию?

– Да, Аарон Грейдингер, да! Если вы пришли к дантисту, чтобы вырвать гнилой зуб, а он вместо этого нарочно вырвал три здоровых – это, конечно, трагедия и преступление. Но гнилой зуб вырвать все равно надо. Иначе он заразит другие зубы, может быть, даже вызовет гангрену.

– Правильно! Абсолютно верно! – воскликнула Дора.

– Не хотелось бы разрушать ваши иллюзии, – сказал я, – но вот вам еще одно пророчество: перманентная революция Троцкого, или любая другая, повторит в точности то, что делают сейчас сталинисты.

– Нет, – ответил Фелендер. – Если бы я так думал, то повесился бы этой же ночью.

– Хватит, – сказала Дора. – Пойду приготовлю чай.

<p>2</p>

Мы пили чай, ели бутерброды с селедкой, и Фелендер продолжал рассказ. Он пересек русскую границу, его встретили делегаты Коминтерна. Привезли в Москву и поселили в гостинице, в одной комнате с другим делегатом из Польши, товарищем Высоцким из Верхней Силезии. Каждый вечер они ходили то в театр, то в оперу, то на новый советский фильм. Однажды посреди ночи внезапно раздался стук в дверь, и его взяли. Пять недель он сидел за решеткой, не зная, в чем его обвиняют. Он тешил себя мыслью, что его арест был ошибкой, – очевидно, его спутали с каким-то другим Фелендером и все разъяснится на допросе. В одной камере сидели политические и уголовные преступники. Воры, убийцы, насильники били политических и отбирали у них еду. Они играли в карты, делая их из обрывков бумаги. Ставкой была порция баланды, одежда, право спать на нарах, а не на полу. Если игроки проигрывались дотла, выигравший мог избить проигравшего. Многие уголовники занимались гомосексуализмом. Новичка повесили в камере за отказ участвовать в оргии. Красные власти не предпринимают ни малейших усилий, чтобы защитить жертвы. Фелендер говорил без остановки.

– В польских тюрьмах, – продолжал он, – даже в такой суровой, как во Вронках, нам давали книги. Я провел там три года. Прочел всю библиотеку. Но в стране социализма мы, борцы за справедливость, сидели неделями, доходя до безумия. Из липкого, сырого хлеба, что нам выдавали, мы лепили шахматные фигурки. Но на полу было слишком мало места – играть невозможно. Никто из политзаключенных не имел ни малейшего представления о преступлениях, которые ему приписывали. Почти каждому обвинение было уже предъявлено. Заключенные возлагали вину на высших чиновников ГПУ, и ни разу никто не обвинил ни Сталина, ни ЦК, ни Политбюро. Но я постепенно начал осознавать, в какую трясину нас затянуло. Некоторые из заключенных по секрету сообщили мне, что их заставили ложно обвинить близких друзей.

Фелендер ушел уже за полночь. Едва за ним закрылась дверь, Дора разразилась рыданиями:

– Что можно сделать? Как жить?

Она взяла меня за руки и притянула к себе. Всхлипывала, прижавшись лбом к моему плечу. Я стоял и глазел на противоположную стену. С тех пор как покинул родительский дом, я жил в состоянии вечного отчаяния. Иногда я подумывал о раскаянии, о возвращении к иудейству. Однако жить, как жили мой отец, моя мать, их родители, все поколения предков, но без их веры – разве это возможно? Приходя в библиотеку, я ощущал проблеск надежды: может быть, в одной из книг я найду ответ на свой вопрос – как жить человеку в моем положении и быть в согласии с внешним миром и в ладу с самим собой? Я не нашел ответа – ни у Толстого, ни у Кропоткина, ни в Писании. Конечно, пророки призывали к строгой жизни, но их обещания обильного урожая, плодородных олив и виноградников, защиты от врагов не привлекали меня. Я знал, что мир всегда был и будет таким, каков он сейчас. Только моралисты называют злом то, что сплошь да рядом происходит в жизни.

Дора утерла слезы.

– Ареле, мне надо срочно съезжать отсюда. Квартира не моя, и я не смогу платить за нее. И еще я боюсь, что мои бывшие товарищи выдадут меня тайной полиции.

– Тайная полиция сама знает о тебе все, что нужно.