Цуцик, Бетти тебя любит, да и ты, как я погляжу, не слишком ее ненавидишь. Я собираюсь оставить ей много денег – сколько именно, скажу в другой раз. Я хочу сделать с вами дело – хорошее, стоящее дело. Неизвестно, что со мной будет. Наверно, оставлю этот мир, хотя, если Бог захочет, может, протяну еще год-другой. Если мне удалят простату, я уже не человек – полчеловека. Вот мой план: я хочу, чтобы вы поженились. Я хочу учредить попечительский фонд. Адвокат вам все объяснит потом. Вы не будете паразитом, которого кормит жена. Напротив, будете сами содержать ее. Прошу только об одном: пока я жив, пусть Бетти останется моим другом. Я буду вашим издателем, менеджером – все, что хотите. Напишете хорошую пьесу – поставлю ее. Напишете книгу – издам ее сам или поручу издателям. Я стану для вас таким агентом. Вы будете мне как сын, а я вам отцом. Найму людей, которые все сделают как следует.

– Мистер Дрейман…

– Знаю, знаю, что вы скажете. Вы хотите знать, что будет с девушкой. Как там ее зовут? Шоша? Не думайте, что я оставлю ее на произвол судьбы здесь, в голодной Варшаве. Сэм Дрейман этого не сделает. Возьмем ее в Америку. Она больна и нуждается в лечении, быть может, ей нужен психиатр. Консул – мой друг, но всему есть предел, он не сможет выдать ей постоянную визу. Существует квота, и даже президент не в состоянии ее обойти. Но я уже придумал, что мы сделаем. Мы возьмем ее с собой как горничную. Она не будет ничьей горничной. Если ее вылечат – для нее это будет в тысячу раз лучше, чем стать вашей женой и умереть с голоду в Польше. Вы должны лишь согласиться, чтобы Бетти осталась мне другом, не бросала меня одного, когда я болен и стар, и если вы там поцелуете вашу Шошу, она не потащит вас в суд. Так я говорю, Бетти?

– Да, Сэм, милый, все, что ты говоришь, правильно.

– Слышите? Это мой план. И ее, конечно, тоже. Только вот еще что – необходимо быть в Америке как можно скорее. Поэтому решать надо быстро. Если вы говорите «да», сразу надо жениться, если «нет», мы скажем «гуд бай», и да поможет вам Бог.

Сэм Дрейман закрыл глаза. Немного погодя он сказал:

– Бетти, уведи его к себе. Мне надо… – И он что-то забормотал по-английски, я не смог разобрать.

<p>3</p>

Прямо в коридорчике, соединяющем обе комнаты, Бетти бросилась целовать меня. Лицо ее было мокрым от слез, и мое тоже стало мокрым. Она прошептала:

– Муж мой, это Божий промысел ведет нас.

Открыв дверь в свою комнату, она пропустила меня и ушла назад к Сэму. Свет она не зажигала. Я постоял в темноте. Потом опустился на диван, едва соображая. Бетти могла вернуться в любую минуту. Но она, видно, ушла надолго. Было темно, но казалось, вот-вот начнет светать. Постепенно я начал обдумывать свое положение. Если соглашусь, передо мной откроются такие перспективы, о которых я не смел и помышлять. Американская виза и возможность писать, не думая о деньгах! И Шошу можно взять с собой. Внутри у меня все смеялось и ликовало. Я говорил себе, что позже, в зрелом возрасте, женюсь на девушке, похожей на мою мать, – она будет религиозной, из приличной семьи, настоящая еврейская девушка. Мне всегда было жаль тех мужчин, чьи жены вели себя слишком вольно. Они жили со шлюхами и не могли быть уверены, что дети – их собственная плоть и кровь. Такие женщины бесчестят свой дом. А теперь и мне предстояло одну из таких взять в жены. Бетти рассказывала мне про свои приключения в России и Америке. Это запало в память. В революцию у нее были романы и с красноармейцем, и с моряком, и с директором бродячей актерской труппы. Потом она продала себя за большие деньги Сэму Дрейману. У нее гадкое прошлое, а сейчас Сэм Дрейман обусловливает наш контракт тем, что Бетти должна остаться его подругой, пока он жив. «Беги! – кричало что-то у меня внутри. – Иначе погрязнешь в такой трясине, что не сможешь выбраться. Тебя волокут в бездну! Беги!» Это был голос моего отца. В предрассветной дымке я видел его высокие брови и пронзительные глаза. «Не позорь меня, не позорь свою мать и всех остальных предков. Все твои поступки известны на небесах». Потом голос начал бранить меня: «Язычник! Предатель Израиля! Смотри, что бывает с теми, кто отрицает Всемогущего! Ты возненавидишь все это, испытаешь отвращение, ибо это проклятие!»

Меня трясло. С тех пор как отец умер, я никогда не мог представить его лица. Он никогда не приходил даже во сне. Смерть его стала для меня таким потрясением, что у меня наступило нечто вроде амнезии. Часто перед сном я просил его явиться ко мне или дать мне какой-нибудь знак, но мольбы мои оставались без ответа. И вдруг вот он, стоит позади дивана. Прямо здесь! В комнате у Бетти. И именно в Судный день. Величественный, сияющий, он, казалось, излучает собственный свет. Мне припомнилось, как сказано в Мидраше про Иосифа: «Когда он собирался согрешить с женой Потифара, отец его, Иаков, предстал перед ним». Такие видения бывают только в минуты великих бедствий.

Я встал. Глаза мои широко раскрылись. «Отец, спаси меня!» И пока я молился так, образ его исчез.

Открылась дверь.

– Ты спишь? – спросила Бетти.