– Тогда почему же ты не приходил? Что-то ты там написал – про это было в газете. Нет, не в газете, в книжке с зеленой обложкой. Лейзер все читает. Он часовщик. Он приходит к нам и читает. Ты описал Крохмальную в точности.

– Да, Шоша, я ничего не забыл.

– Мы переехали в дом номер семь, и после этого ты ни разу не приходил. Ты стал взрослым и носил тфилн. Я несколько раз видела, как ты шел мимо. Я хотела тебя догнать, но ты шел слишком быстро. Ты стал хасидом и не смотрел на девушек. А я была робкой. Потом сказали нам, что вы уехали. Ипе умерла, и ее похоронили. Я видела, как она лежала мертвая. Она была совсем белая.

– Шоша, уймись. – Мать дернула ее за руку.

– Белая как мел. Я думала о ней всю ночь. Ей сделали саван из моей рубашки. Я заболела и перестала расти. Меня отвели к доктору Кнастеру, и он дал мне лекарство. Но это не помогло. Тайбеле высокая. Она хорошенькая.

– Ты тоже хорошенькая, Шоша.

– Я как карлица.

– Нет, Шоша. У тебя прелестная фигурка.

– Я взрослая, а выгляжу как ребенок. Я не смогла ходить в школу. Учебники были слишком трудные для меня. Когда пришли немцы, стали учить нас по-немецки. «Мальчик» – это «кнабе» по-ихнему, и как можно все это запомнить? Нам велели купить немецкие учебники, а у мамеле не было денег. Тогда меня отослали домой.

– Это все оттого, что не хватало еды, – прибавила Бася. – Мы смешивали муку с репой или опилками. На вкус хлеб получался как глина. Той зимой картошка промерзла и была до того сладкая, что есть противно. А мы ее ели три раза в день. Доктор Кнастер сказал, что у Шоши малокровие, и прописал какие-то порошки. Она принимала их по три раза на дню, но когда голодаешь, ничего не поможет. Как Тайбеле выросла и стала такой хорошенькой, это прямо Божье чудо! Когда ты опять придешь?

– Завтра.

– Приходи к обеду. Ты раньше любил лапшу с вареным горохом. Приходи в два. И пани пусть приходит. Шоша, эта пани – актриса, – сказала Бася и показала на Бетти. – Где же вы играете? В театре?

– Я выступала в России, в Америке и надеюсь играть здесь, в Варшаве, – объяснила Бетти. – Все зависит от мистера Грейдингера.

– Он всегда умел писать, – сказала Шоша. – Он купил тетрадку и карандаш и сразу исписал четыре страницы. Он и рисовал тоже. Один раз он нарисовал дом в огне. Огонь вырывался из каждого окна. Он нарисовал дом черным карандашом, а огонь красным. Огонь и дым вырывались из трубы. Помнишь, Ареле?

– Помню. Спокойной ночи. Я приду завтра в два.

– Не уходи от нас опять так надолго, – попросила Шоша.

<p>4</p>

Мне хотелось пройтись, но Бетти взяла дрожки. Она велела извозчику отвезти нас в ресторан на Лешно, где мы были в первый раз вместе с Сэмом Дрейманом и Файтельзоном.

Бетти положила руку на мое плечо:

– Эта девушка ненормальная. Ей место в больнице. Но вы влюблены в нее. Как только вы ее увидали, ваши глаза приняли необычное выражение. Я начинаю думать, что и у вас с мозгами не все в порядке.

– Может быть, Бетти, может быть.

– Все писатели впечатлительны. Я тоже сумасшедшая. Таковы все таланты. Я читала какую-то книжку про это. Только забыла фамилию автора.

– Ломброзо[48].

– Да, кажется. А может, книжка была о нем. Но каждый из нас безумен на свой собственный манер, поэтому он в состоянии заметить безумие других. Не связывайте себя с этой девушкой. Если вы пообещаете ей что-нибудь и не сдержите слово, она совсем сойдет с ума.

– Знаю.

– Что вы в ней нашли?

– Себя.

– Хорошенькое дело. Вы попадете в сеть, из которой никогда не сможете выбраться. Не думаю, что такая женщина способна жить с мужчиной, и уж конечно у нее не может быть детей.

– Не нужны мне дети.

– Вам не поднять ее. Она утащит вас за собой вниз. Я уже знаю такой случай – очень интеллигентный человек, инженер, женился на женщине с неустойчивой психикой, да еще и старше его. Она родила ему урода – кусок мяса, который не мог ни жить, ни умереть. Вместо того чтобы сдать его в больницу, они таскались с ним по клиникам, знахарям и тому подобное. В конце концов ребенок умер, но мужчина превратился в совершеннейшую развалину.

– У нас с Шошей не будет никакого уродца.

– Вот так всегда. Только со мной начинает происходить что-нибудь интересное, как судьба старается натянуть мне нос.

– Бетти, у вас есть любимый человек. Он сама доброта, богат, как Крез, и готов для вас мир перевернуть вверх дном.

– Сама знаю, что у меня есть и чего нет. Надеюсь, это не нарушит наших планов насчет пьесы?

– Это ничего не нарушит.

– Если бы я не видела собственными глазами, никогда бы не поверила, что такие вещи вообще возможны.

Я откинулся назад и поглядел поверх крыш на варшавское небо. Казалось, город переменился. В воздухе было что-то праздничное и напоминающее Пурим[49]. Мы опять пересекали площадь Желязной Брамы. Окна Венского зала были освещены, оттуда слышалась музыка. Кто-то, должно быть, праздновал сегодня свадьбу. Я прикрыл глаза и положил руку на колено Бетти. Запах весны пробивался даже сквозь вонь мусорных телег, увозящих отбросы за город.