Читаем Шерсть и снег полностью

Мануэл да Боуса часто захаживал к Орасио. Хозяин склада ни разу не повысил ему жалованья, и старик зачастую просто голодал. Он наведывался в обеденное время то к одному, то к другому знакомому и предлагал хозяйке свои услуги для выполнения различных поручений. Он становился все дряхлее, ходил сгорбившись и был похож на старую обезьяну. Оборванный, грязный, Мануэл да Боуса представлял собой жалкое зрелище. Когда кто-нибудь ел в его присутствии, он угодливо улыбался и губы его вздрагивали. Орасио жалел старика, но тот был ему по-прежнему неприятен. Не раз он замечал, что Мануэл пристально смотрит на Жоанико. В такие минуты Орасио казалось, что старик может сглазить ребенка, причинить ему зло. Он грубо окрикивал Мануэла, и тот вздрагивал, словно приходил в себя.

В противоположность мужу Идалина относилась к старику очень терпимо, даже с некоторой симпатией.

— Он бедный человек! И честный! Ни разу не взял у меня ни одного тостана! — говорила она. — О нем некому позаботиться. Жалко мне его…

С тех пор как Идалина начала работать на фабрике, она ходила на базар только по воскресеньям. Мануэл да Боуса взялся помогать ей — иногда приходил рано утром, до начала работы, и кое-что покупал; заходил и вечером, после закрытия склада, всегда готовый услужить. Как только старик видел, что Идалина снимает с очага ужин, он притворялся, будто собирается уходить.

— Ну ладно… До завтра… Пошли вам господь спокойной ночи…

— Подождите! — И Идалина подавала ему миску супа.

Как-то Орасио сказал, что не может есть, когда Мануэл да Боуса смотрит ему в рот, тем более что не всегда у них было что предложить старику. С тех пор, как только Мануэл начинал прощаться, Идалина говорила:

— Приходите попозже… Вы мне понадобитесь…

Видя, что творится в доме, Мануэл да Боуса еще с порога понимающе улыбнулся Орасио:

— Расправляешься? Сейчас для них благодать, жара-то какая… В моей комнате их тоже тьма… Хочешь, помогу?

Орасио не ответил, и старик принял его молчание за согласие. Взяв у Идалины головную шпильку, он занялся поисками гнезд, скрытых в щелях и пазах. Он действовал уверенно и мастерски, как будто занимался этим всю жизнь. Чтобы лучше видеть, Мануэл да Боуса попросил Идалину зажечь лампу. Извлекая клопов из их убежищ, он иногда сжигал их над пламенем лампы и торжествующе смеялся. Клопы были повсюду. Много щелей уже было засыпано порошком. Из дома доносился на улицу запах керосина.

Снова заплакал Жоанико. Орасио взглянул на ребенка, затем на жену, которая держала в руках половую тряпку, на Мануэла да Боуса, поглощенного уничтожением клопов, и проворчал: «Разве это дом? Клопиный сарай! Барахло, а не дом!» И внезапно представил себе: вот Жоанико, уже подросший мальчик, расхаживает по двору их нового беленького домика, крытого черепицей… Затем перед ним встала картина, которую он наблюдал в Лиссабоне и Эсториле: за оградой особняка, на обсаженных пальмами лужайках играют дети… Он с восхищением вспоминал о них, когда вернулся из Лиссабона в Мантейгас, и с грустью, когда узнал, что ему не достался домик в Пене-дос-Алтос. Теперь же его охватило негодование. Неужели Жоанико должен все свое детство провести в этой лачуге?

Соседки — Тракитанас, Жозефа и Прокопия, — увидев разложенные возле дома Орасио матрац и одеяла, с любопытством подошли к открытой двери:

— Бог в помощь! — воскликнула, заглянув внутрь, Тракитанас, старуха со смуглым морщинистым лицом. — Но зачем вы это делаете? Сегодня вычистите, а завтра опять их всюду будет полно…

Действительно, летом от клопов не было житья, и бедняки смирились с этим, зная, что только зима принесет избавление. Теперь их донимали другие заботы. Война кончилась, а хлеба по-прежнему не хватало, хотя газеты когда-то уверяли, что после войны все будет в изобилии. Если к зиме положение не изменится, миллионы людей в Европе, переживших войну, могут погибнуть от голода и холода.

В один прекрасный день стало известно, что американцы сделали в Португалии крупные заказы на одеяла для тех, кто остался без крова в разрушенных селах и городах. Таким образом, текстильщикам Ковильяна не угрожала безработица.

— Повезло нам! — радовался как-то вечером Педро в кафе «Жоан Лейтан». — У нас не будет четырехдневной недели…

Мантейгас славился своими камвольными и грубошерстными тканями — его фабрикам и была передана значительная часть этого заказа. Азеведо де Соуза, который уже несколько лет собирался прибрать к рукам одну старую фабрику в Мантейгасе, теперь решился наконец вложить средства в реконструкцию этого предприятия.

Фабриканты Ковильяна были довольны — вопреки многочисленным предсказаниям в шерстяной промышленности спада не наблюдалось. Так как Англия и другие соперничающие с ней страны еще не оправились от ран, нанесенных войной, и не могли пока выступить на мировом рынке со своими текстильными товарами, ткацкие станки Ковильяна продолжали работать с такой же интенсивностью, как во время войны.

Наступила осень, листья каштанов пожелтели, а затем постепенно стали опадать.