Читаем Шерше ля фарш полностью

— Какое — «не», определенно пьяна!

— Н-н-не-е-емножко, — договорила Алка, тряхнув пушистой челкой, как капризный пони.

Она попыталась показать это самое немножко жестом, но пальцы ее не слушались, образуя бессмысленную растопырку.

Язык, однако, у пьянчужки еще не сильно заплетался, да и логика ей не изменила:

— Что еще делать о-о-одинокой девушке в чужом городе, где так много хор-р-рошего вина и нет н-н-никого, кто мог бы удержать ее от пьянства?

Это явно был философский вопрос, и я промолчала. Тем более что у меня были сомнения, что я смогу и захочу удерживать одиноких девушек от пьянства. Скорее, наоборот.

— Ну, ты хотя бы успокоилась, — отметила я.

Трошкина снова кивнула:

— Йа-а…

— Ты переходишь на немецкий? Не надо, я его не знаю, — напомнила я.

— Йа-а внимательно рассмотрела записку. Почерк йа-авно Зямин, буквы ровные, н-нажим аккуратный. Н-не похоже, чтобы он н-нервничал, вот и йа-а н-не буду, — Алка дерзко икнула. — Хотя йа-а н-на всякий случай сходила с утра на плотину.

— На какую плотину?

Воображение нарисовало мне простоволосую Трошкину на высоком речном берегу. Она стояла над обрывом а-ля Катерина из пьесы «Гроза», и пьеса сия закончилась, как известно, самоубийственным прыжком героини в воду.

— Правильнее сказать, эт-то шлюз, он там. — Алка мотнула головой в напрасной попытке указать направление. — Н-ниже по течению реки, всего в паре остановок от нашего дома, оч-чень удач-чно. Там вода зам-медляется и, в-видимо, какие-то фильтры стоят, потому что н-аа поверхности скапливается разный мусор, пла-а-а…

— Плавает?

— Пла-астиковые бутылки, ветки и т-тому подобное!

— И ты смотрела, не плавает ли среди этого мусора тело Зямы? — охнула я. — Алка, тебе нужно попроситься в подмастерья к мамуле! Ты сможешь продолжить ее дело по сочинению ужастиков.

— У меня пока н-нет уверенности, что я вправе претендовать н-на участие в фа-амильном бизнесе, — немного подумав, призналась Трошкина. — Поговорим о-об этом, если Зяма ко мне вернется.

— Не если, а когда, — поправила я, чтобы не дать подружке снова впасть в уныние.

Пьяная девушка в унынии — душераздирающее зрелище и социально опасное явление. Оно крайне заразно для других девушек, которые из трезвых и веселых быстро становятся пьяными и унылыми, едва проявят толику сочувствия и женской солидарности. Я подбадривала Трошкину, не желая стать жертвой той же инфекции.

По опыту зная, что от душевных страданий прекрасно отвлекают физические, я вручила Трошкиной увесистую и неудобную корзину с кубанским гостинцем, и Алкины пыхтение и сопение быстро трансформировались из невнятно горестных в конкретно матерные.

Это был решительный шаг на пути к выздоровлению: мало какие волшебные заклинания исполнены такой положительной энергетики, как русские народные ругательства. Но двигались мы медленно, потому что Трошкина часто останавливалась, чтобы передохнуть.

— Кузнецова, это Мтквари, — объявила она в одну из таких пауз.

— Мтквари, это Кузнецова, — подхватила я, оглядываясь в поисках неведомо кого. — А кто это — Мтквари?

— Что, а не кто, — поправила Алка. — Эт-то река. Вот она, прямо перед т-тобой, не видишь, что ли?

— Трошкина, не дури меня, — обиделась я. — Река в Тбилиси называется Кура, я это еще со школы знаю!

— По-русски Кура, а-а-а по-грузински Мтквари. — Подружка подхватила поставленную было корзину, крякнула уточкой и вперевалку побрела по мосту.

Мост был красивый, с чугунными перилами и позеленевшими от времени львами, которые радовали глаз горбатыми носами, завитыми усами и обильной кудрявой порослью на груди и животе. Я предположила, что их лепили с натуры — с местных мужчин.

Сразу за рекой высился высокий красивый дом в помпезном сталинском стиле — с колоннами, высоким крыльцом парадного подъезда, арочным проходом во двор и множеством мраморных досок на фасаде.

Трошкина уверенно двинулась в подворотню, а я остановилась посчитать и почитать памятные таблички. Посчитать получилось — их оказалось двенадцать, почитать — нет: все надписи были на грузинском. Кривульки незнакомых букв были очень красивыми и совершенно непонятными.

— Ты в то-очности как Зяма, — фыркнула Алка, обернувшись. — Он т-тоже первым делом завис у этих досок. Ми ми…

— Ми минор? — Слушать, как она заикается, было просто невыносимо. — Кто-то, чья память отмечена доской, был композитором, да?

— Ми-минут пять он щурился на незнакомые буквы, потом изрек: «Ко-о-огда-нибудь ту-ту…

— Зачем когда-нибудь, я уже прямо сейчас ту-ту, — пробормотала я раздраженно. — В смысле, у меня уже крыша едет!

— Ту-тут появится надпись «Здесь жил Каа…»

— Каа? Который удав?!

— Ка-азимир Кузнецов! А потом он ра-асправил плечи и гордо прошествовал в дом.

Трошкина договорила и устало затихла.

— Погоди, почему в дом? Вы же бронировали отель! — Я уловила несоответствие.

— А, ты же не в курсе!

Трошкина уверенно вошла в темный подъезд и загремела ключом, пытаясь нанизать на него одну из многочисленных замочных скважин, видимых только ей одной. Упорно тыча ключом в сплошной металл, она объяснила: