Читаем Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката полностью

– Те из подпольщиков, кто выжил, особой карьеры не сделали. Подполье было стратегически разделено на небольшие группы – ячейки. Технически так было легче выжить. Уничтожат немцы одну группу, где завелся предатель, и на этом все обрывается. Выжившие даже особо орденов и наград не удостоились. Да и связей во властных структурах у них не было. Даже наоборот – после окончания оккупации они страдали из-за своих подвигов. Работает, скажем, уборщицей или машинисткой некая девушка в каком-нибудь подразделении у немцев и тихонько сообщает информацию связному подпольщику: в ближайшую среду произойдет дислокация мотострелкового взвода немцев из деревни Ашер-ла-Форе под Фонтенбло куда-то на фронт. Что маки сделают с этой информацией, кто знает. То ли нападут на взвод, то ли пропустят. Не ее дело. Ушли немцы, единственный человек, который мог бы свидетельствовать о том, что она помогла Сопротивлению, или убит, или пропал. А ее судят – работала на нацистов. Если заподозрят, что спала с оккупантами, побреют налысо и выкинут на улицу. Многие кончали жизнь самоубийством. Ужасно несправедливо. Но это война. У бывших партизан все легче. Они всегда группой, и жизнь за пять лет научила их держаться вместе, иначе не выжить. Поэтому из них часто выходили известные политики, предприниматели, да мало ли кто. Мой приятель Алекс Москович[29], шалопай из Киева, когда наступил мир, сделал блестящую карьеру в политике. Даже был префектом Парижа одно время. А Шабану[30] вообще дали пост премьер-министра на три года. Классный парень, кстати. Зря ушел с премьерства. Он сейчас мэр Бордо. Тоже мило. Я занялся производством и торговлей, как ты знаешь. Многие мало-помалу устроились. Но это те, у кого были мозги.

– А у кого не было?

– Послушай, нам всем в среднем было от двадцати до тридцати пяти. Тем, кто младше или старше, прожить столько времени в лесу очень сложно. Ребята в основном провели свои самые лучшие годы с автоматом в руке. Ни образования, ни полезного опыта. Все, что мы умели – это стрелять из-за угла. В немца или в полицейского. Когда закончилась война, выяснилось, что они никому не нужны и толком делать ничего не умеют. Так и остались на улице.

– То есть?

– Что то есть? Бандитами стали. Гангстерами. Кого-то потом убили. Кто-то жив-здоров и вырос в иерархии. Кто сидит. У всех по-разному. C’est la vie. Мороженое и домой?

На следующий день на работе я занимался классификацией гравюр, но тут приехали Паранки́ с Фабиани́. Оба выглядели как-то встревоженно. Меня отправили погулять до завтра. Очень кстати. В Париже в тот год были две женщины, способные мне помочь, и мне надо было подготовиться к встрече с каждой из них.

Моей первой и главной ставкой была Катя Гранофф – владелица главных галерей современного искусства во Франции и уж точно в Париже. Одесситка, из зажиточной еврейской семьи, они с сестрой Розой рано потеряли родителей. Опекуны отправили их в Швейцарию, но в 1924 году Катя перебралась в Париж. Уже в 1926 году Катя Гранофф создает свою первую галерею современного искусства и открывает французскому миру художника Марка Шагала. Ни много ни мало. Это был грандиозный и мгновенный успех. Успех, который никогда больше не покидал одесситку с трудным характером.

В самом начале оккупации Катя, ее сестра Роза, племянник и любимый художник (или просто любимый?) Жорж Буш бежали из Парижа. Туда, на юг, в провинцию Ардеш. Они поселились в заброшенном средневековом замке и сами стали крестьянами на несколько лет. Ардеш – центральная часть юга Франции, столетиями гонимого и ненавидимого Парижем из-за протестантов, населявших район, представляла из себя одну из самых бедных провинций страны. Катя считала, что немцы не придут в Ардеш. Они там просто умрут от голода и скуки. Эстет и художник Жорж Буш не выдержал жизни в изгнании и скончался в 1941 году. А что же холеная одесская барышня Катя Гранофф? Она закусила губу и выдержала все до дня победы. Выдержала для того, чтобы после войны окончательно завоевать Францию. Она сделала это, познакомив мир с десятками новых художников, которым ее галереи давали шанс, а чаще всего и билет в большую жизнь. В 1961 году она выпустила сборник стихов русских поэтов в своем переводе. До нынешнего дня этот сборник, за который Катя была удостоена безумно престижной литературной премии, считается венцом русско-французского перевода. Она знала всех, и все знали ее. Она любила Россию, а ее обожала Франция. И именно к Кате Гранофф я решил пойти со своей папкой «Кики Монпарнаса».

Колокольчик заставил даму в кресле взглянуть исподлобья на входящего в легендарную галерею юнца. Под мышкой у меня была папка с работами, в руке я держал большую охапку душистых чайных роз. Мы поздоровались, и дама снова ушла в свою книгу. Я начал осмотр картин в галерее, медленно передвигаясь от полотна к полотну.

Недалеко от стола, где сидела мадам Гранофф, я притормозил в созерцании абсолютно депрессивной картины художника Бернара Бюффе[31].

– Месье что-то ищет или просто интересуется живописью? –  разговор начался по-французски.