Читаем Шарада полностью

–Да ладно! – Сергей сделал простецкое лицо. – Признайся, тебе с ним хорошо! Твое сияние видать за километр!

–Иногда, после душа я полирую свое тело… – Нужно было сказать какую-нибудь глупость, чтобы уйти от ответа. – Может быть, в этом дело?

Но друг не унимался:

–Расскажи о нем? Он хорошо этим занимается?

Сергей вышел за рамки приличия, и Тим снова дал ему это понять. Молча.

Дина тоже проявила неравнодушие к неожиданно чрезмерному (как ей самой казалось) общению Тима с Айдыном.

Сохраняя в своем голосе фонетический баланс между подростковой наивностью и напористостью следователя, она задала прямой вопрос:

–Что между вами?

В этот раз Тим не стал ходить вокруг да около.

–А что между нами может быть? Мы выпиваем, общаемся, иногда где-нибудь отрываемся.

–Ммм… – В такт своему многозначительному мычанию Дина покачала головой. Это можно было толковать, как угодно.

–Временами он дает попробовать что-нибудь запрещенное, – продолжал Тим. – Это «что-нибудь», между прочим, всегда нелегко достать. Понимаешь, о чем я?

Дина была против «запрещенных препаратов», и поэтому сначала недовольно промолчала, а потом сказала:

–Предположим, понимаю. Значит, он твой новый «фармацевт»?

–Можно и так сказать.

На что Дина прочла короткую лекцию по поводу того, как важно сохранять хладнокровие и внимательность в подобных делишках.

Сергей же расплылся в удовлетворительном возгласе:

–Круто!

–Да, – охотно согласился с ним Тим. – К тому же, он всегда угощает.

–Но ведь когда-нибудь он попросит расплатиться…

У Сергея многозначительно поднялись брови, вновь затронув тему про это.

–В мире нет ничего бесплатного, и ты знаешь об этом, – сказала Дина.

–Если мне придется расплатиться душой, я продам ее. – Тим улыбнулся. – Тут уже ничего не попишешь.

–Я уже говорила, что фатализм тебя не украшает?

–Ты обратила внимания на мои кеды, которые пришлись тебе не по вкусу. Про фатализм я не припомню.

–Давайте отрываться вместе! – воскликнул Сергей. – Я люблю халяву!

И только один человек, не прекращая, взывал к осознанности.

Леша положил свою руку на плечо парня, которого когда-то любил страстно, а теперь спокойно, и сказал ему:

–Тим, так ты только задергиваешь шторы. Закрываешь себе обзор. Отказываешься от солнца. Нет солнца – нет света. Нет света – нет жизни. Всё.

Душа заблудилась в тумане в тот момент, когда пошатнулась вера.

Тим отвернулся от Бога не потому, что вдруг возвысился в гордом атеизме; отнюдь. На самом деле он оказался в западне того гнетущего чувства, которое способно сожрать даже самого сильного человека. Проще говоря, Тим испытывал стыд. Зазорно он прятал свое лицо от Его лика (обычно возникавшего в неожиданных иконостасах), но продолжал верить в радость жизни и безопасность мира, ибо никак не мог от этого отказаться. Природа создала его именно таким – жизнерадостным.

В детстве его радость была помножена в десятки раз.

Детское счастье не имеет границ осознанности.

Оно плавится под солнцем куском сливочного масла. Становится сладким, как мед, или как дешевые рыночные конфетки в целлофановом пакете.

«Ничего не оставляй на столе в такую жару! – говорила бабушка. – Солнце светит во всю харю!»

Тим любил солнце. В особенности, когда под его лучами оказывалось любимое лакомство; оно становилось липким и тягучим, и наполняло собой радостью, от которой хотелось замереть, и не дышать.

Неведение раннего возраста – это неповторимый вкус жизни, ее прелестный аромат, поиск которого заканчивается провалом, когда начинаешь его в зрелые годы.

Был родительский дом, и был бабушкин дом.

Было море…

–Мне оно снова снится, Дина, – говорил своей подруге часто нетрезвый Тим перед сном, засыпая. – Море… Мое любимое море!

Первый поцелуй случился именно там, в тех водах, под куполом ночного неба, утыканного миллионом мерцающих звезд. Недалеко от каменистого берега, в качке легких волн, произошло чудо, не поддающееся внятному описанию – впервые, к его губам прикоснулись чьи-то чужие уста – бессловесный диалог. И пусть это был самый обыкновенный «чмок», непродолжительный и с малой долей смущения. Все равно он стал началом того времени, когда начинаешь давать себе обеты романтического и духовного характера. К тому же все вокруг изменилось, преобразилось до неузнаваемости, и окрасилось в те тона, которые обычно сопровождают на каждом углу влюбленного человека.

Тим, такой счастливый и беззаботный подросток, воспринял все как должное. И только потом стал придавать этому событию оттенок неповторимости; он видел тот момент, ту секунду, то возобновленное дыхание, как нечто, свершающееся лишь единожды и более неповторяющееся.

Действительно, скопировать то время было невозможно.