Читаем Шарада полностью

От обсуждения «высокого искусства» (сказано с сарказмом) мы переходим в плоскость нашей молодости. Здесь каждый седлает своего коня. Возлюбленные ставят на пьедестал свою верность, и вечно напоминают об этом друг другу. Я, в пику им (не могу сдержаться), постоянно намекаю, какое наслаждения можно получить от некоторой доли промискуитета, восхваляя при этом красоту человеческого тела. А наш главный остряк (от которого я, почему-то, не могу отвести взгляд этим вечером) прикалывается над нами в самых грубых формах, нагло ставя нас на место (и мы, конечно, просим еще).

–Вообще, я не люблю, когда моя девушка шляется по ночным клубам, – говорит Кирилл. – И она это знает! И ты тоже это знаешь, братан!

Он указывает на меня.

Кирилл чертовски недоволен. Он не любит «ночную жизнь», и людей, которые собираются в одном месте, чтобы ослабить свою хватку, выпить, повеселиться, потанцевать. Это все не его. И ему не хочется, чтобы Дина была причастна ко всему этому.

Но, как заядлый мыслитель, он понимает, что давить на молодую женщину бесполезно. Ее инфантильная природа рвалась из нее фонтаном. Дине всегда хотелось смеяться и веселиться. В этом она была неудержима. Хотя всегда представляла себя довольно консервативным человеком.

Каким-то образом, их обходит ревность. Они оба уверены друг в друге. И в этом я постоянно им завидую.

–Ты мужик! – говорит мне Кирилл, иногда предпринимающий открытые попытки вернуть мое «самосознание». – Ты не должен веселиться с бабой! Не надо опускаться до их уровня!

–Почему это? – вопрошает Дина, делая круглые глаза. – До какого еще уровня???

–Наш Тим – весельчак! – встает на мою защиту Айдын. – Это его природа! Наслаждайся жизнью, пока можешь! Верно?

Мне не особо нравится слово «весельчак». Но, в целом, я согласен с этой мыслью.

Примирившись в очередной раз со своей очевидной природой гедониста, а также дождавшись удобного момента, когда наш общительный квинтет разбился на скучные индивидуальности со своими мобильниками в руках, я улизнул в туалет.

Как это часто бывает, по моему телу пробежала легкая дрожь, когда я выпустил из себя долгую дугообразную струю – один из промежуточных итогов общения с янтарным напитком.

Парочка молодых людей, между делом, обсудили какие-то важные деловые вопросы. Они не торопились – тщательно мыли руки после того, как отошли от писсуаров, вытирались, не жалея бумаги, и смотрелись в зеркало, как настоящие франты. Потом они вышли, и мне казалось, что я до сих пор слышу их красивые голоса, так непринужденно говорившие о чем-то важном в такой совсем несерьезной обстановке.

Я решил последовать их примеру. Остановился возле раковины, все делал не торопясь, мысленно общался с отражением.

И вдруг услышал, как медленно стихла музыка – так умирает догорающая свеча – а затем пропали голоса, веселые крики и смех. Где-то неподалеку эхом отозвался дуэт, покинувший water closet, да и тот стих.

В душной и безжизненной тишине размеренно падали капли из-под крана и нудно шумели лампы.

Прислушавшись к пустоте, я не смело надавил на ручку и открыл дверь. Как и ожидалось, я никого не встретил. Без людей все выглядело таким скудным и декоративным, что становилось грустно. Более того, поражала дешевизна интерьера. В темноте, как правило, ничего не видно. Да и формообразующая работа света, напускного дыма и тех вывертов, которые производил ди-джей за своим пультом (если музыка – это Его глас, то в ночном клубе слышно сплошное ругательство), все это закрывало то, что пряталось за темнотой, за приподнятым настроением и за всем тем, что по обыкновению называется «праздником жизни».

Передвигаясь из одной комнаты в другую, я вдруг понял, что меня незаметно окутал туман, и я блуждал абсолютно запутавшись в лабиринте повторяющихся интерьерных мелочей – безвкусных картин, всегда только початых бутылок с дорогим спиртным, элегантных рюмок и бокалов…

Потом я услышал, как кто-то молиться. Почти шепотом, для самого себя. Мне казалось, что это был мой голос. Но я молчал.

Мне стало страшно.

Какая-то тень надвигалась на меня из дальнего конца огромного зала. Она бесшумно пробиралась все нарастающим черным пятном сквозь млеко тумана, и от того молитва становилась все громче, и мне хотелось повторять вслед за этим голосом, произносить те же самые слова, которые были во мне еще в детском возрасте, когда была жива бабушка, и солнце светило в закрытые веки, отпечатываясь кисло-сладким яблочно-гранатовым оттенком, заставляя проснуться, очнуться от ночного забытья, и мчаться навстречу вечности… Навстречу любви… Утраченной любви…

–НЕ ЗАСЫПАЙ!

Вокруг меня в танце двигались тела.

–ДАВАЙ! ДАВАЙ!

Кирилл кричит мне это прямо в лицо, расплываясь в простодушной улыбке, а затем приподнимает меня над полом несколько раз в попытке растормошить меня.

Это разгар вечеринки. Скучно только тем, кто не умеет веселиться.