Читаем Шарада полностью

Признаюсь, иногда меня это оскорбляло. Я не понимал, почему нельзя действовать.

Я никак не мог учесть, что у нее была совсем другая жизнь, и что ее пассивность была не только вынужденной, но и воспитанной годами…

В последнюю нашу встречу она обещала подумать о моем новом предложении, и, когда мы прощались, я был полностью уверен, что обдумывать здесь просто нечего. Ей нужно было собирать все свои необходимые вещи и переезжать ко мне. Я был уверен, что смогу позаботиться о ней…

Хорошо, что хотя бы иногда, переступая через самого себя, я мог остановиться. Я просто старался понять ее нерешительность.

Возможно, из-за этого всего, во мне теперь было больше волнения, чем обычно. И, я признавался себе честно, что мне это не нравилось. Больше волнения, чем оно должно быть, – мне это казалось ненормальным.

Мы сидели рядышком, и говорили о том, как прошли ее дни без меня, – чем она занималась, как развлекала себя, и что интересного она открыла для себя из книг, которые читала ей вслух гувернантка, или которые можно было прослушать в аудиоверсии.

Она обожала книги на столько, что мне уже не терпелось и самому читать столько же, сколько и она.

Я понимал, что мне это попросту не нужно. Но эта глупая идея стремительно превращалась в прекрасную мечту. И поэтому я все-таки заглянул в книжный и прикупил себе парочку книг, которые вызвали у меня интерес.

Вчера я прочел несколько глав, половина текста из которых утонула в невольных мыслях о Марьяне. Я поделился с ней этим, и ее щеки залил приятный румянец.

А потом мы замолчали, понимая, что настал момент, когда нужно было обсудить то, что, по большому счету, обсуждать уже не хотелось, ни мне, ни уж тем более ей.

Я только хотел сказать, что моя идея была лишней («Возможно, – хотел добавить я. – Возможно, была лишней».), что ни к чему все это, поднимать вопросом о том, решение которого дается ей с таким трудом… Но она меня опередила, сказав:

–Я не поговорила с отцом… Мне не хватило смелости говорить о том, что я могу оставить его. Если честно, я вообще ни с кем не смогла говорить об этом.

–Даже со своей гувернанткой?

–Даже с ней, – сказал она, но почему-то мне показалось, что здесь она лукавит.

Сегодня ее воспитательница смотрела на меня так, как никогда раньше. Я был уверен, что она знает намного больше, чем нужно. И додумывает при этом еще больше, чем стоило.

–Я, наверное, трусиха, – сказала она.

–Не говори так.

Почему то, меня это все задевало. Каким-то дурацким чувством мне казалось, что она просто не хочет быть со мной рядом.

Это было глупо; но я ничего не мог поделать с этим внутренним взрывом; гневом, который брался просто из неоткуда.

–Я уверен, что настанет день, и ты поймешь, что мы должны быть рядом друг с другом.

–Мы и так рядом, – сказала она. – Разве нет?

–Это не то… Ты же сама понимаешь меня.

–Я понимаю. Но… это так странно! Я даже в мыслях не могу вообразить себе, что я где-то в другом доме, или квартире. Что рядом нет ни Ани,

(имя ее гувернантки)

ни отца. Что о себе забочусь только я сама.

–Не забывай про меня.

–Свет мой, ты не можешь знать всего. Все не так просто, как тебе кажется.

–По мне, так все проще некуда.

–В любом случае, отец мне очень дорог. Я не могу его оставить вот так вот просто, в один день.

Я был бы не я, если бы не сказал следующее:

–Он терроризирует тебя. Ты несчастна с ним.

–Он мой отец, Айдын.

Она редко называла меня просто по имени. И я еще никогда не слышал у нее такого твердого и уверенного голоса.

–И он старше нас обоих вместе взятых. Он уважаем, и он влиятелен. Если он выбрал такие методы моего воспитания, что ж, думаю, не в моем праве осуждать его за это. Рано или поздно, но его поведение станет другим. Я в этом уверена.

–Ты ошибаешься…

–Думаю, мне пора.

Вот такого точно еще ни разу не было.

Она отпустила мою руку, раскрыла свою трость, и уже была готова идти обратно.

Я уставился на нее, не в силах сказать ни слова.

–Обещаю, что не перестану обдумывать твое предложение. Хотя до сих пор оно выглядит для меня, как юношеский вздор.

–Это говоришь не ты. Это он говорит в тебе.

(Я говорил о Гекторе, об ее отчиме…)

–Увидимся снова, как и обычно, в то же самое время. Прощай.

И она пошла, вытянув трость на метр вперед перед собой, и не отрывая ее от земли.

Трудно выразить словами, насколько больно мне было переносить такое расставание. Это как пощечина. Или плевок в лицо.

И насколько же мне стало легче, когда в следующий раз она сказала, что сделала мне больно, и понимает это. И просит прощения. Сотни и тысячи раз просит прощения.

Это уже как глоток свежего воздуха.

Неужели это и есть любовь?

Если раньше я испытывал по этому поводу лишь отвращение, и становился высокомерным, то теперь мне просто хочется прыснуть: это глупость; большая радостная глупость…

Любовь моих друзей (а в последнее время я называл их про себя именно так; для меня не было до конца ясно, иронизирую ли я, или же действительно я познал настоящую дружбу, которой у меня раньше не было) была несколько иной.