Шагали все медленно. Промозглый ветер пробирал до костей, темные тучи день превращали в ночь. Мы окружили могилу, похожую на адову преисподнюю, ибо ее черная пропасть наводила отчаянный ужас. Вытянутое тело, точно призрак, покоилось у этой бездны бездыханно и безгласно. У мертвых нет выбора, живые гнетут собственную нерешительность.

Герд, глядя в могилу, прочел «Отче Наш» – едва слышно, будто стыдился нашей общей веры во Христа – и когда голос его затих, Киану и Натаниэль подняли тело и погрузили в землю.

Орли стояла позади всех, и, душась воздухом, неслышно рыдала. Ее слезы усиливались по мере того, как белая простыня с Ноем исчезали в темных недрах. Накрапывал холодный дождь. Вдруг она сорвалась с места, порывисто закричала:

– Нет! Нет, пожалуйста, не надо! Он ненавидел дождь! Он так любил солнце! Он ни за что не хотел бы быть так похороненным! Герд! – она вцепилась ему в рукав и повисла всем телом. – Герд, умоляю тебя! – она хрипло рычала. – Не надо с ним так! Давай предадим его тело воздуху! Он заслужил это! Он ведь это заслужил! Он отдал жизнь за тебя!..

Ее слова повисли в воздухе, их тяжесть даже ветер не смог унести. Натаниэль схватил Орли за локти и, почти не прилагая усилий, оторвал ее от наставника.

– Орли, Орли, милая, пожалуйста… – я попыталась дотронуться до ее лица, обнять или утешить – сделать то, что обыкновенно делают люди в непреодолимые минуты скорби – но она, точно ошпаренная, с силой оттолкнула меня и исполински закричала. Ее крик стоял в голове, как отчаянная картина зверской жестокости, как если бы ее резали заживо.

Ее голос отдавался в долине эхом. Эхом непереносимого, самого страшного горя, какое только может познать человек. Она кричала, вздымалась, падала и снова кричала. Она упала на колени, касаясь лицом земли. Киану продолжал, будто безучастно, орудовать лопатой и засыпать тело Ноя землей. А эхо ее убитого голоса птицей взмывалось в недра долины и улетало далеко-далеко, больше никогда не возвращаясь, растворяясь в небытие, – пустой, ничего не значащий звук…

– Прекратите это, – подавленно приказал Герд, обращаясь ко всем сразу, – сейчас же.

– Герд, – я глянула на него, силясь разбудить в его сердце сочувствие – бесплодная попытка.

Неприступный, глухой до всего людского, он конфузился, не находил себе места.

Душили слезы. Слезы несправедливости и боли – как если бы вырвали частичку души. Герд ушел, Киану орудовал лопатой; я мигом села рядом с Орли, прижимаясь как можно сильней.

– Орли, Орли, послушай меня… – она перестала рыдать, но сипела, глядя безумными глазами в одну точку. Тело ее раскачивалось, как у умалишенных, и лицо, бледнее простыни, почти посинело от пережитых невзгод.

Дождь накрапывал все сильней, грозясь перерасти в ливень. И вдруг мои губы сами зашевелились.

Пусть бегут неуклюже

Пешеходы по лужам,

А вода по асфальту – рекой.

Натаниэль, по-прежнему крепко держа Орли и тоже прижимая ее клокочущее тело, с надеждой заглянул мне в лицо. Его губы тоже шевелились.

И неясно прохожим

В этот день непогожий,

Почему я веселый такой…

Киану обернулся в нашу сторону – немного сгорбленный: смерть соратника подкосила и его. Лицо решительное, но потерянное. Глаза пусты. Услыхав наши кощунственные попытки дани уважения усопшему, он оказал нерешительную поддержку.

А я играю на гармошке

У прохожих на виду.

К сожаленью День Рожденья

Только раз в году.

Наши приглушенные голоса отданы ветру и дождю. С площадки на нас смотрят Ара и Руни, почти лишилась чувств Орли, руки Натаниэля холодны, как лед, Киану заглядывает мне в лицо. Капли давят почву, и бугор медленно сравнивается с прочей землей. Холод сковал наши кости, души растерзала война. Деревянный крест потемнел, едва заметный у подножия скалы. Пара месяцев – и он сгниет, предавшись пустоте, еще пара лет – и тело Ноя раствориться в земле, никто не вспомнит о существовании сироты, взятого на попечение самого бога, чьи алчные цели привели к погибели. Разве был в его смерти смысл?

Жаркие слезы опалили мне лицо, в горле стоит непроходящий ком, немеют конечности. Надо сообщить Каре – она должна знать. Она долго будет горевать. Но, конечно, хорошо, что она не видела всего этого ужаса. и никому больше не следует слышать эту песню – никому.

Та мысль, что после долгих горьких часов въелась в сознание, не была мне безумной клятвой. она родилась, как нечто много сильней, подобие смыслу всего моего существования, то, что, будь я даже на поприще смерти, но обязана исполнить во имя Справедливости. Я видела это в глазах тех, кого звала второй семьей: система отняла у нас Единицу, мы отнимем у системы лидера.

60