– Мой сын ушел в армию. Еще стояли на дворе мирные времена… Он всегда был способным мальчиком. Куда более способным, чем другие дети, с которыми он делил игры. И он всегда мечтал прославиться. Он говорил: «Ты еще будешь мной гордиться!» – и улыбался. У него была хорошенькая улыбка. Очаровательная, – она обернулась и тоже улыбнулась, – как у тебя, если бы ты поменьше бунтарствовала, – я усмехнулась в ответ; Мальва отвернулась, орудуя уже посудой. – Он стал подполковником. Водил солдат на парады, устраивал с сослуживцами балы, помогал в музеях… Он выглядел таким счастливым в те дни… Но однажды он приехал из Метрополя и сказал: «Мне поручили задание государственной важности. Я должен уехать ненадолго. Скоро вернусь». Но он не вернулся. Через неделю ко мне заявились другие солдаты и капитаны и представились его сослуживцами. Они спрашивали, когда я его в последний раз видела, что он ел, куда отправился, что говорил… Я немного знала обо всем этом, и обратилась к Герду. Он к тому времени возвратился из Аламании. Это он рассказал мне, что сына моего давным-давно завербовали в Комитет Безопасности. Он был молод, рьян, умен, готов служить стране, послушен. Его использовали – и… убрали, – она умолкла на минуту, протирая мокрые чашки полотенцем. – Избавились. Его убили. Герд сказал, что Комитет набирает небывалую власть, он уже не тот, что прежде. КНБ правит страной. Он все обо всех знает. И я не удивлюсь, если знает и о нас.

– Не знает, – упрямо ответила я. – Откуда ему знать? Нас бы давно не было в живых.

– Дай Бог, чтобы ты оказалась права. Но если нет… – она покачала головой и глянула на меня влажными от слез глазами. Мне сделалось страшно. – Я до сих пор не знаю, где покоится тело моего сына. А Герд предложил мне помощь. Покровительство. Те солдаты – комитетники – уже тогда успели несколько раз посетить нашу убогую квартирку, и я согласилась. Иначе эти стервятники растерзали бы и меня.

– А Герд…

– Я ему кормилица.

Я провела рукой по столу, будто смахивая крошки. В моменты откровений тело ищет особого выхода, и ты не знаешь, куда себя деть. Знал ли кто-то еще в доме обо всем этом? Или же моя душа ослепла окончательно, раз не видит всей глубины глаз этой женщины?..

Поднялась, с примочками в ушах, и обняла Мальву сзади, как если бы орлиха-мать охватывала своими крыльями птенцов. Только руки мои совсем не походили на крылья. И я не в силах оказывалась уберечь хоть кого-то: ни тех, кого любила, ни саму себя.

Мальва накрыла своей жилистой ладонью мои скрещенные руки и произнесла кое-что очень важное:

– Знаешь, мой сын искал себя – и нашел. Я считаю его храбрецом. И думаю, он помог многим людям, несмотря на то, что был комитетником. Не все они вступили туда из трусости или подлости. Его дорога привела его туда. А странникам неведомо, что нужно им в этой жизни, а, может, и давно известно, оттого весь мир и принадлежит им.

37

В течение суток Герд не обмолвился со мной и словом. Смешно думать, будто он избегал меня. Однако последние события заполонили мою голову хуже некуда; и пока мучилась неведением о судьбе Марии, тетки, Вита, Сета и его команды, мы продолжали тренироваться и исполнять свою работу, хоть с наступлением холодов ее количество заметно поуменьшилось. Я не стремилась решить свой конфликт с Киану или обуздать надежды Натаниэля. Я предоставила это дело случаю. Ведь для меня все это было неважно. Все еще не чувствовала, что это было важно.

Откровение Мальвы несколько раскрыло мне глаза, но и обнажило тот ответ капитана: «По той же причине, что ты не выстрелила в меня». Эти слова так сильно въелись в сознание, что меня уже тошнило; ибо не могла решить эту головоломку – слишком мало данных. В руках я вертела глиняную фигурку волка – тот самый подарок Ноя. Он сказал: «Это тебе, как истинной жительнице Ущелья. Ты будешь ею всегда».

Ной сидел в углу гостиной и напевал свою любимую старую песню:

Пусть бегут неуклюже

Пешеходы по лужам,

А вода по асфальту – рекой.

И не ясно прохожим

В этот день непогожий,

Почему я веселый такой…

– Ты бы стал прекрасным гражданином Союза, – улыбнулась я, присаживаясь рядом.

– Наверное, славные были времена, – он провел кистью по шлифованной поверхности новехонькой миски.

– Новая посуда? – кивнула в сторону его работы.

– Да, – он макнул кисть в глазурь и сделал несколько мазков. – Тут уж Руни постаралась. Они тут здорово повздорили с Натаниэлем. Но ты же знаешь, я не умею на нее злиться. К тому же, – он вытянул руки с готовой суповой миской, любуясь этим небольшим шедевром, – для меня это сущее удовольствие. Всю жизнь бы этим занимался. И никакой войны, – он отставил на доску свою работу и принялся за кружку. – Нравится? – кивнула на фигурку, что вертела в руках.

– Очень, – улыбнулась я. – По-моему, лучший подарок из всех.