Читаем Шаляпин полностью

Отсюда движение мысли к образу. И Сусанин ожил в воображении артиста. Он был не просто спет, он был сыгран. При этом молодому артисту могло не прийти в голову, что, собственно, Мамонтов раскрыл ему вещь довольно элементарную и что еще Осип Петров изображал Сусанина простым крестьянином, что в такой трактовке не было подлинной новизны, а скорее естественная опора на традицию, заложенную еще во времена Глинки. И что в этом суть замысла создателя оперы.

Но дело в том, что натура Шаляпина бунтовала, когда ему говорили: «Играй так, как до тебя играли». Он не мог проникнуться таким указанием. Ему нужно было объяснить, а не приказывать. Его нужно было подтолкнуть к тому, чтобы выдвигаемая задача стала для него задачей своей. Он должен был сознательно вжиться в нее и идти дальше, повинуясь собственному чутью. Толчок дан — и мысль продолжает работать. Начинаются поиски, возникают находки. Сегодня они кажутся верными и удачными, а завтра отменяются. Потому что начинаются новые поиски. И опять приходят иные находки, следует их проверить, испытать.

Роль движется. Она живет своей жизнью. Что-то меняется, что-то уточняется. Так будет всю жизнь.

Для творчества ему нужна была свобода истолкования, опирающаяся на подсказ, за которым стоит разъяснение: почему, зачем, что это дает, куда это ведет…

Мамонтов не хвалил молодого артиста, не бранил его. Он присматривался к нему, прислушивался к его пению, к его голосу, приглядывался к его игре.

Он угадывал, что в Шаляпине заключены огромные, нераскрывшиеся еще возможности. Даже в поведении вне театра, в часы веселого отдыха, на прогулках, в том, как бурно прорывается яркая индивидуальность, остро выделяющая его из актерской среды, — во всем этом виделся человек в широком смысле талантливый, которому только нужны благоприятные условия для самораскрытия.

Он водил Шаляпина по городу и однажды привел в какой-то павильон, где были выставлены два панно: «Микула Селянинович и Вольга-богатырь» и «Принцесса Греза». Эти панно Мамонтов заказал для нижегородской выставки художнику Врубелю. Он был убежден, что оба произведения будут высоко оценены выставочным комитетом и станут экспонироваться на специальной выставке художественных произведений. Но работы Врубеля комитетчикам не понравились. Они не были поняты и приняты.

Тогда Мамонтов на свой счет соорудил специальный павильон и выставил там эти панно. Демонстрируя Шаляпину работы Врубеля, он терпеливо объяснял, в чем, по его мнению, талантливость художника, в чем новизна и своеобразие его творчества.

Вначале слова Саввы Ивановича не доходили до Федора: ему еще не доводилось видеть такое. Панно казались ему непонятными, манера Врубеля — чужда его вкусу. Постепенно, однако, он сам почувствовал, что работы Врубеля волнуют его, что это и есть истинное искусство. Он еще не предполагал, что и сам-то будет рисовальщиком, живописцем, скульптором. Что он станет писать стихи, и неплохие. (Еще в Тифлисе он сочинял веселые стишки для друзей, но не придавал этому значения.) Его таланты и вкусы не раскрылись еще для него самого.

Бродя по Нижнему Новгороду, он думал: почему же здесь чувствует себя по-иному, не так, как в Петербурге на казенной сцене?

Почему там он искал друзей вне театра, по крайней мере, Мариинского? С людьми, работающими в казенной опере, у него за год не возникло никаких связей. И дружил не с ними. Почему у Тертия Филиппова, у Андреева ему было интересно? Почему его тянуло к артистам драмы? Почему там он что-то набирал в свою копилку, а в Мариинском театре только и слышал: делать так, играть так, костюмы носить только такие? И никто ни разу не поговорил с ним, не рассказал, как следует проникнуться сценическим образом, который тебе надлежит прочувствовать и воплотить.

А здесь… На репетициях помогают друг другу, вместе ищут верную и точную мизансцену, сообща обдумывают грим и костюм. Сидит в затемненном зале Савва Мамонтов — и не командует, а советует. Рядом с ним Константин Коровин…

Шаляпин пел Сусанина, Мефистофеля, Гремина, Мельника, Лотарио («Миньон»), Цунигу, Гудала («Демон»), Бывало так, что выступать доводилось с одной репетиции, — ведь считалось, что оперы эти значатся в репертуаре каждого певца.

Это создавало для молодого артиста огромные трудности. Особенно туго давалась партия Мефистофеля. Как-то в конце своей карьеры он признался, что ролью Мефистофеля никогда доволен не был, что, хоть и искал всю жизнь, но, быть может, так и не добился воплощения, которое полностью удовлетворило бы его. Это говорилось о роли, в которой он получил мировое признание.