Если милицию при советской власти любовно называли госстрах, то КГБ — госужас. Проезжая мимо огромного здания, в котором размещалось облуправление этой беззаветно и безответно любимой народом организации, Антон вдруг подумал: «Какой огромный штат и немыслимо раздутый секретный бюджет, сколько спецбольниц и поликлиник, школ, санаториев, домов отдыха и других спецобъектов — и все это предназначено для многочисленной армии раскормленных бездельников, ездящих на спецмашинах, начиненных спецаппаратурой, а на выходе — ноль». Огромный бублик, дырка которого и есть его главное достоинство. За семнадцать лет независимости пойман и официально осужден только один шпион. Несчастный полковник Тарас Бублик, бравший деньги у какого-то иностранца за какие-то сомнительные сведения. Да и погорела эта сладкая парочка не благодаря бдительности и высокому профессионализму спецслужб, а из-за коррупционного скандала самого несчастного фирмача. Менты никогда не любили своих старших братьев чекистов. И Антон, как профессионал, с первым глотком конфискованной операми водки впитал это великое чувство. Но, поскольку в последнее время на их территории участились случаи серийных убийств, поневоле приходилось со старшими братьями сотрудничать. Хотя какие они теперь старшие? Так, скорее двоюродные. Все сотрудничество сводилось к тому, что опера, работавшие на земле, рыли эту землю носом и прочими чувствительными, приспособленными для рытья органами, а потом собранную информацию докладывали руководству, которое тут же сливало ее чекистам. Толку от этого «неравного брака» было с гулькин нос, так как своими наработками чекисты не делились ни с кем. Поэтому умные опера (дурак опер — это извращение, как женщина-космонавт или женщина-депутат) тоже старались неотработанной информацией не делиться. Антон, взявший, как ему казалось, все лучшее от Жеглова и Шарапова, держал своих семенов тузиков, николаев векшиных и других добровольно-принудительных помощников в такой тайне и на такой прикормке, что опера, сидящие с ним в кабинете, только дивились его осведомленности, считая, что на Князя работает (в смысле стучит) весь район. Он умело пользовался несколькими правилами Глеба Жеглова, то есть, улыбаясь, располагал человека к себе и в разговоре легко переходил на близкую для собеседника тему, что вызывало у последнего эмоции — не важно, положительные или отрицательные, — которые помогали добиться поставленных целей. При этом в действиях его не было беспредела, а в методах фанатизма. Жеглов, будучи его любимым персонажем, не был для него идолом. Сакраментальное «Вор должен сидеть в тюрьме» Антона не возбуждало. Другое дело — зло должно быть наказано. Вот за этот постулат он готов был и лечь поздно, и встать рано.

Сейчас, в это раннее дождливое утро, проезжая мимо огромного серого здания СБУ, Антон зябко поежился и отвернулся. Он ехал в центральную городскую больницу, где лежал его коллега, опер Сергей Стороженко. Хороший малый, которого сегодня должен был оперировать отец Антона, главврач ЦГБ Голицын Януарий Филиппович, профессор и доктор медицинских наук.

Глава 9

Город все больше и больше становился, как Москва или Киев, городом одного маршрута. Особенно его исторический центр. Раньше, когда у витрины магазина «Рапсодия» стояли элегантные коричневые «Победы» и черные представительские «ЗИМы», слово «пробка» имело одно приятное историческое значение. Автолюбителям тех лет в кошмарном сне не могло присниться, что, выехав из дому с Ковельской в девять ноль-ноль, они доберутся на работу в район Тракторного завода не раньше двенадцати!

Сегодня длинные узкие центральные улицы с качеством дорожного покрытия, которому позавидовали бы зарубежные недоразвитые автобаны с односторонним — вот дураки! — движением, были полны сюрпризов, когда замена колеса при пересечении трамвайных линий была одной из самых невинных старинных народных забав. Многие улицы были украшены серебристыми рельсами внучатого племянника конки — трамвая. Главные трамвайщики на деньги городской громады постоянно пополняли дряхлеющий парк свежевыкрашенными бэушными монстрами. От грохота и звона этих электромясорубок болели уши и слезились глаза. В час пик, приняв на остановке в задние двери людей, они срыгивали через передние невообразимый людской фарш. С этим нужно было срочно что-то делать. Но что? Поэтому трамвай грохотал все громче, спецсигналы звучали все решительнее, а сирены «скорой помощи» выли все отчаяннее и жалостнее.

Господи! Куда мы идем?! Боже мой, куда мы едем?!

Глава 10