Читаем Сезон бойни полностью

Во многих местах с потолка и со стен свисали пальмовидные листья темно– коричневого цвета. Еще в большем количестве присутствовали лиловые, сочащиеся слизью штуковины и торчали жесткие желтые пальцы, очень похожие на кораллы. Под ногами хлюпали оранжевые губчатые наросты. Лужи противной жирной голубой грязи плотным студнем заполняли углубления и щели, образовавшиеся там, где что-нибудь вминалось или прижималось к чему-нибудь. Другие штуковины вылезали, тянулись, удивленно торчали из спутанных клубков. Нежные розовые уши и языки (или просто пенисы?), которые мы видели на стенах туннеля, здесь росли повсюду в изобилии. Их предназначение было еще одной хторранской тайной.

И везде ветвились и вновь сливались бледные вены, ныряя под землю и выныривая наружу, извиваясь в корчах бешеной пляски враждебной нам жизни.

Тигр еще раз обвел все взглядом. Теперь мы приближались к центру камеры.

Мальстрим закручивался уходящей внутрь спиралью. Мертвенно-лиловые корни рощи-хранительницы сложным узором опутывали все кругом, выводковая камера была зажата мертвой хваткой. Размеры, форма, прочность – все определяли корни; они поддерживали потолок, выстилали пол, укрепляли стены как органическая арматура – но они еще и раскрывались. Колонны стволов неожиданно расщеплялись, дробились и трансформировались в узловатых горгулий – скрюченным видом они напоминали своих антиподов, раскорячившихся на поверхности земли.

Меня интересовала природа этих корней. Что за структуры скрывались внутри них, какие они выполняли функции – нервов, сосудов, мышц? Озадачивала причудливость – каким образом столь разнообразные формы и цвета могли сложиться в одну большую головоломку? Мне пришла мысль о перекрученных фрактальных пейзажах, словно изобретенных Морисом Эшером и воплощенных со стремительным блеском Ван-Гога. Я подумал о наркотиках. О химическом неравновесии, сумасбродстве и безумии психопатических фантазий этого пузырящегося волдырями чуда. Миры внутри миров, образующие завихрения Вселенной. Я подошел к пределу своей способности думать и ощутил, как мысли заскользили по поверхности мозга и, ошеломленные и покорные, в испуге замерли. В голове царило полное смятение. В течение какого-то времени я даже думал, что разучился говорить.

Здесь раздавались еще и звуки – невнятное бормотание и бульканье, тошнотворное шипение воздуха, обтекающего мембраны. Органы терлись друг о друга. Мокрое хлюпающее скольжение, переходящее в кожаные скрипы; свистящие выдохи; глухое вибрирующее шлепа-ние, напоминающее удары сердца; что-то еще и почмокивало. Камера тонула в какофонии невнятного бормотания, хихиканья, выдохов и вдохов – словно мы находились в легких какой-то гигантской фабрики. Она влажно и приглушенно пульсировала, с усилием обрабатывая свое тяжелое сырье.

Звуки этой плоти столь же сильно омрачали мое сознание, как и ее вид. Они доносились отовсюду, куда бы я ни повернулся. Я потерял равновесие, поскользнулся и кувырком покатился между влажными органами, телами и глухо пульсирующими трубами – вниз, в лужу слизи, пузырящейся на дне. Задыхаясь, я вскочил на ноги… рывком сдвинул шлем на затылок и открытым ртом стал ловить воздух.

– С вами все в порядке, капитан?

– Нет…

Я протянул руку, пытаясь ухватиться за что-нибудь, за какой-нибудь предмет, за какое-нибудь утешение – и вцепился в руку Уиллиг.

– Перебор, – с трудом выдохнул я, по-прежнему весь перекошенный или, скорее, сведенный судорогой. Меня била крупная дрожь, как последнего труса, только что сбежавшего с поля боя. Я издавал бессвязные звуки, стараясь сообщить хоть что-нибудь из увиденного. И прекрасное и ужасное – все переплелось в единое целое, подобно любовникам, слившимся в смертельном оргазме, спаривающимся в полном забытьи. Это был психоз, вызванный перегрузкой нервной системы. Уиллиг просунула мне в рот горлышко бутылки с водой. Я жадно присосался – рефлекторный акт. Холодная влага испугала меня и привела в чувство. Внимание сконцентрировалось: вода – влажно – пососать – проглотить. Пить. Закрыть глаза. Потом. Открыть и посмотреть на Уиллиг.

– О боже… Позаботьтесь о Зигеле.

– Я в порядке, капитан.

– Ты уверен? – прохрипел я.

– Я успел смыться раньше, – признался он. Уиллиг вытерла мое лицо влажной салфеткой. Она не разрешала мне говорить.

– Все в порядке. Расслабься. Ты просто переутомился. Бывает…

– Знаю. Но только не со мной!

– Нет, и с тобой тоже. Ничего постыдного в этом нет. Руки по-прежнему так тряслись, что я едва удерживал бутылку с водой.

– Но я не понимаю почему? Я же не видел там ничего жуткого…

– Ты пытался охватить слишком многое за очень короткое время. Твой мозг переполнился, перегрелся. – Она, смеясь, обмахивала меня своей шапкой. – Сейчас все пройдет. Просто выжди минуту и перегруппируйся.

Я нервно согнул руки, сжал пальцы.