Читаем Серая мышь полностью

— Ну, знаете, вы словно лишь вчера приехали сюда... Их же нельзя пускать в город в порядочное общество — работать не хотят, все пьяницы!

— В Штатах не меньше наций, чем у нас,— вмешалась в наш разговор Калина.

— Но там негры, негры! Штаты не могут решить негритянскую проблему. А как ее решить? Тоже бездельники, тоже не хотят ни работать, ни учиться, а жить стремятся сладко,— сладко есть, сладко пить, любить красивых женщин. Среди них самая высокая преступность: все они воры и гангстеры. Нет, их с другими уравнивать нельзя, вредная нация,— тараторил пан Цюра.— Вот и выходит, что только у нас, в Канаде, нации равны и свободны.

— А еще в Советском Союзе,— произнес я, подмигнув заговорщицки Калине и сдерживая смех от предвкушения бешенства, которое сейчас разразится у меня за спиной.

— А-а-а, теперь я вспомнил, где я о вас слышал, пан Курчак! Вы же красный! Сначала были с нами, потом водились с мельниковцами, а теперь — с красными! — на весь автобус кричал пан Цюра. На него оглядывались, посматривали и на нас, но сразу же успокаивались, видя, что мы с Калиной улыбаемся; о чем кричал этот человечек с морщинистым лицом присутствующие не понимали, кроме нас, тут никто не знал украинского языка.— Вспомнил, вспомнил, вы были другом пана Вапнярского, он, говорят, тоже под конец жизни стал красным и поэтому плохо кончил!

— Пан Цюра, наверное, забыл, что он в туристском автобусе, а не у себя в газете,— заметил я, не в силах удержать нового прилива смеха. Смеялся я оттого, что этот бандеровец назвал Вапнярского-Бошика красным. Услышал бы его покойный Богдан, царствие ему небесное!

Пан Цюра умолк, а мы с Калиной говорили о своих делах и вскоре позабыли о нем. Мы ехали в направлении Гамильтона. Впереди нашего автобуса, скорее для престижности такой необычной экскурсии, двигалась полицейская машина с приветливым полицейским; она должна была нас сопровождать до самого конца поездки. Вскоре мы подкатили к воротам королевского ботанического городка, раскинувшегося на двух тысячах акрах между Гамильтоном и Ниагара-Фолс; вышли из автобуса, разбрелись в разные стороны. Мы с Калиной направились к цветникам, клумбам с редкостными цветами; они нас интересовали больше всего другого благодаря нашей Джулии. Рядом в овраге росли какие-то необычные деревья. Мы с Калиной осматривали цветы и деревья и поначалу не заметили, что пан Цюра неотступно следует за нами. На деревьях мы увидели птиц, которых я раньше не встречал в Канаде; одна села на ветку прямо у нас над головой — величиной с нашу сороку, серенькая, с полосками белых перьев, с коротким хвостом, короткой толстой шеей, большой головой и сильным объемистым клювом.

— Что это за птица? — спросил я.

И тут почувствовал, что за спиной у меня стоит Цюра.

— Меня мало интересует, что это за птица,— с угрозой в голосе сказал пан Цюра,— меня больше интересует, что ты за птица и как попал на столь респектабельную экскурсию, куда отбирали лучших представителей прессы различных национальностей.

— Как попал? — небрежно усмехнулся я.— Через самого министра, моя дочь,— кивнул я на Калину,— замужем за его племянником.

Калина посмотрела на меня с шутливой укоризной и закрыла рот рукой, чтобы сдержать смех. Цюра тут же заткнулся, а я снова спросил:

— Что же все-таки это за птица?

— Австралийская кукабара,— с неожиданной угодливостью подсказал мне пан Цюра. И стал объяснять: — В Австралии кукабары охраняются законом, потому что они вылавливают змей. Когда кукабара убьет змею, она вешает ее на ветку и начинает жутко смеяться, ее смех похож на человеческий; на эти звуки слетаются другие кукабары и все вместе смеются над своей жертвой, а потом съедают ее.

Мне не хотелось прерывать пана Цюру, сказать ему, что я об этом читал, когда тот еще пешком под стол ходил; не прерывал потому, что был уверен, ежели такой человек стал, пусть и помимо твоей воли, твоим спутником, то рано или поздно его придется прерывать.

Это случилось, как только мы сели в автобус и двинулись дальше. Пан Цюра заговорил:

— Вы не сердитесь на меня, пан Курчак, я не могу не сказать вам, что слыхал о вас и много хорошего, а то, что вы ершисты, так это у вас какая-то фронда завелась, вы из тех людей, которые всегда против всех и, чтобы им ни сказали, тут же возражают. Это от нигилизма, оттого, что вы от одной веры отошли, а к другой не пристали. Вот вас и каламутит. И национальную политику москалей вы хвалите все из-за той же фронды. А я вам тихо скажу слова, с которыми вы в душе все же согласны: москали не меняются, какую политику они вели сотни лет тому назад, такую ведут и по сию пору; кто бы у них не приходил к власти — царь, Керенский, Деникин, меньшевики, большевики — политика к другим нациям всегда оставалась одна и та же: закабалять и угнетать!

— Пан Цюра, помолчите, пожалуйста, давайте лучше полюбуемся пейзажем, от него отдыхают глаза.

— Простите, простите,— угодливо проговорил наш настырный спутник и замолчал.