Она повернула своё лицо к фонарному столбу, но Гибби заставил её снова посмотреть ему в глаза.

«Неужели ты хочешь сказать, — торопливо показал он на пальцах, — что вышла бы замуж за меня? За меня? Я и подумать о таком не мог!»

— Так значит, всё не так? — произнесла Джиневра, с горьким и отчаянным вздохом, как будто подавляя скрытое рыдание. — Тогда что же я такое говорю? Я думала, что я твоя. Я думала, что всё это время ты хотел сделать меня своей! — Она мучительно заплакала. — Боже, Боже мой! Оказывается, я всегда была одна и не знала об этом!

Она опустилась на мостовую возле фонаря, безутешно всхлипывая, и тело её сотрясалось от рыданий. Гибби не знал, что ему делать. Перед ним отверзлись сами Небесные врата, наполнив его глаза радужными красками, а уши, сердце и разум — удивительными звуками. Но небесная привратница была занята: она плакала и никак не хотела его впускать, а он не мог её утешить, потому что глаза как раз были нужны ей для слёз, и его убогие жесты и знаки никак не могли к ней пробиться. Трудно утешать, когда не можешь сказать ни одного слова.

Стоял тихий мартовский вечер. Ясное небо было усыпано звёздами. В воздухе чувствовалось первое, еле заметное дуновение весны. Узкий месяц висел где–то посередине между зенитом и горизонтом, чистый, как серебро в свете пламени, и спокойный оттого, что пока от него требовалось совсем немного.

У фонарного столба виднелись двое, оба с непокрытой головой. Один стоял прямо, а другая навзничь лежала на земле; один был на седьмом небе и сознавал это; другая плакала навзрыд, но тоже была с ним на том же самом небе — и поняла бы это, если бы открыла глаза. Гибби взял её руку и нежно погладил. Потом он стащил с себя сюртук и бережно накрыл им Джиневру. Она начала понемногу успокаиваться.

— Отведи меня домой, Гибби, — тихим и кротким голосом сказала она. Для неё всё было кончено, так что ни думать, ни плакать об этом не было больше никакого смысла.

Гибби обнял её за плечи и помог ей встать. Она взглянула на него и увидела, что лицо его светится неземным блаженством. Сейчас он был похож на ангела даже больше, чем в те дни на утёсах Глашгара, когда бегал по горе в своей косматой кожаной одежде. А в его глазах было нечто такое, что победно торжествовало — не над немотой, но над всеми словами в мире. От этого взгляда её бледные щёки порозовели, и она спрятала лицо на его груди. Стоя на каменной улице в слабом свете закоптелого фонаря, они крепко держали друг друга в объятиях и были так ликующе счастливы, как будто над ними расцвело апельсиновое дерево, в ветвях которого запутались разноцветные светлячки.

Они не знали, сколько времени простояли так на улице. Джиневра не стала бы говорить, даже если бы могла, а Гибби не смог бы ничего сказать, даже если бы хотел. Но в конце концов она начала дрожать от холода и потому хотела, чтобы Гибби снова надел свой сюртук. Он рассмеялся в лицо холоду, помог ей продеть руки в рукава и застегнул её на все пуговицы; оба они весело засмеялись над тем, каким широким выглядел на ней его сюртук. Он взял её за руку и повёл за собой, а она пошла за ним так же послушно, как в тот самый день, когда он нашёл и её, и её сердце на Глашгаре. Как двое детей, крепко держась за руки, они спешили по улицам города. Он привёл её на Даурстрит и передал в руки миссис Склейтер. Джиневра рассказала ей обо всём кроме того, что отец её ударил, и Гибби попросил миссис Склейтер поберечь для него его невесту до тех пор, пока они не смогут пожениться. Миссис Склейтер повела себя, как настоящая мама. Она отправила Гибби домой, а Джиневру — в горячую ванну, а потом в постель.

Глава 59

Катастрофа

Гибби пошёл домой с таким чувством, как будто главная городская улица была каменными глашгарскими уступами, а старый особняк Гэлбрайтов — домом на Небесах. Он не шёл, а летел, как в счастливом сне, где движение немедленно рождается от малейшего желания воли, минуя скучную механику нервов, мышц и конечностей. В его сердце уже долгие годы собиралась и копилась любовь к этой милой голубке в скромном коричневом оперении! Наконец–то посох ударил по скале, и это сокровище потоком излилось к ней навстречу. Любовь не изменилась от того, что прорвалась наружу, — разве что засверкала и запела, как танцующий ручеёк, вырвавшийся из пещеры, полной тихой, тёмной, неподвижной воды.