Читаем Сэр Гибби полностью

Пройдя вслед за странной парочкой несколько кварталов, Фергюс увидел, что Гибби остановился перед какой–то дверью и открыл её — как предположил наш сыщик, ключом, который дала ему сама женщина. Они вошли и захлопнули дверь почти перед самым носом у Фергюса, который уже совсем решился подойти и заговорить с ними. Гибби провёл несчастную дрожащую женщину вверх по лестнице, затем по проходу среди беспорядочно расставленной мебели и наконец открыл перед ней дверь своей комнаты, находившейся в другом углу, напротив комнаты Донала. К его радости, в камине всё ещё горел огонь. Он усадил свою гостью в самое мягкое кресло, подвесил над огнём чайник, раздул огонь, сварил кофе, нарезал хлеба, вынул масло, вытащил банку джема, и они вместе стали пить и есть. Она была в совершенном замешательстве, долго не знала, как себя вести, а когда, в конце концов, поняла, что её хозяин не умеет говорить, то, по всей видимости, как и многие другие, приняла его за блаженного дурачка. От неё шёл запах виски, но она была трезвая и довольно голодная. Когда она наелась до отвала, Гибби подошёл к кровати и откинул одеяло, знаками показывая ей, что спать она будет здесь. Затем он вытащил ключ из внешнего замка, вставил его в замок изнутри, кивнул, желая своей гостье спокойной ночи, и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь. Он услышал, как женщина заперлась на ключ, отправился в комнату к Доналу и вскоре заснул.

Утром он постучал к ней, и, не получив ответа, толкнул дверь. Женщины не было. Поведав миссис Меркисон о том, что произошло, он был несказанно изумлён, когда его рассказ мгновенно вызвал самое яростное возмущение в этой обыкновенно доброй и приветливой старухе. Как! Её почтенный дом превратили в защиту от ветра и покров от непогоды? Какой ужас! Не мешкая ни минуты, она тут же принялась усиленно мести, скрести и вычищать комнату так, как будто в ней ночевали все бесы преисподней. Только тут Гибби впервые подумал, что все те годы, когда он оборванцем бегал по улицам, никто и никогда не пытался привести его к себе домой — за исключением одного раза, когда он оказался под посохом и жезлом строгой пожилой дамы. Если бы и Джанет повела себя так же, он, наверное, умер бы на Глашгаре или до сих пор бродил бы по деревням, кое–как перебиваясь и, если повезёт, помогая крестьянам за полупенсовую монетку. Значит, сам он не должен поступать, как поступают все остальные люди! Он не станет, не сможет, не смеет быть таким, как они! Его школой были ночные улицы, тёмные места распутства и преступления — и добрый дом, где царил только свет!

Когда миссис Меркисон заявила, что если он снова осмелится привести в её дом всякую шваль, она немедленно выставит его прочь, Гибби только молча посмотрел ей в глаза. Она осеклась, посмотрела ему в лицо, а потом крепко обняла его и поцеловала.

— Дурачок ты мой милый! Какой же ты хороший! — воскликнула она. — Откуда только берутся такие ангелы? Ой, смотри, заберёт тебя Господь к Себе, на Небеса, и глазом не успеешь моргнуть!

Правда, она снова не на шутку рассердилась, когда обнаружила, что одна из её серебряных ложек, лежавших на столе, исчезла. Несомненно, её стащила эта мерзкая нищенка, и миссис Меркисон опять принялась честить на чём свет стоит и её, и Гибби. Он же слушал её ругань и думал про себя: «Всё–таки та женщина ещё не совсем опустилась. На столе–то ведь было ещё несколько ложек!» Даже когда речь идёт о краже, мы всё равно должны помнить о бревне в своём глазу прежде, чем беспокоиться о сучке в глазу ближнего. Честным быть нелегко. На свете есть много воришек, которые воруют гораздо меньше, чем некоторые респектабельные члены высшего общества. Но любой вор должен быть наказан и, несомненно, не получит свободы, пока не выплатит всё до последнего кодранта. Гибби, который готов был скорее умереть, чем бросить на ближнего тень несправедливого подозрения, возмущался недостойным поступком ночной гостьи гораздо меньше, чем его хозяйка. Боюсь, он даже улыбнулся. Он не обратил ни малейшего внимания ни на ругань миссис Меркисон, ни на её причитания, но уже через неделю после получения свого наследства принёс ей в подарок дюжину новых ложек.

Фергюс не мог рассказать Джиневре о том, что увидел. А расскажи он об этом её отцу, она всё равно узнала бы, что он выследил её старого знакомого. По той же причине он не пошёл и к мистеру Склейтеру. Да и зачем? Разве он сторож этому тронутому баронету?

В тот же самый день Гибби вернулся под кров своего опекуна. По его просьбе миссис Склейтер пригласила Джиневру придти к ним в гости в следующий же вечер: Гибби хотел рассказать ей о Донале. Джиневра обещала придти, но в то же самое утро в деревне у подножия горы Глашгар Донал сделал то, что помешало ей исполнить своё обещание: он отправил ей письмо. Оказавшись в одиночестве и успокоившись, он вспомнил слова той песни, которую пел во время прогулки в их последний вечер вместе, и теперь записал и отослал их ей. Правда, заканчивались они совсем не так, как начинались. Кроме стихов на листке бумаги не было ни единого слова.