Читаем Сен-Жермен полностью

– Нет, – ответил Сен-Жермен, – денег у меня достаточно. Я хотел спросить, счастлив ли ты, добрый человек?

Тот пожал плечами и ответил.

– Думаю.

– В чем видишь удовольствие?

– В работе, отдыхе, беспечности, – ответил старик.

– Прибавь к этому благодеяния. Я слышал, ты делаешь много добра.

– Какого?

– Подаешь милостыню.

Старик усмехнулся.

– Отдаю лишнее.

– Молишься ли ты Богу?

– Благодарю его.

– За что? – удивился граф.

– За себя.

– Ты не боишься смерти?

– Ни жизни, ни смерти не боюсь.

– Читаешь книги?

– Не имею на это времени.

– Бывает ли тебе скучно?

– Я никогда не бываю празден.

– Никому не завидуешь?

– Я доволен собой.

– Ты рассуждаешь как настоящий мудрец.

– Я – человек.

– Хотел бы подружиться с тобой.

– Все люди мои друзья.

– И ты никогда не встречал злых?

– Таких не знаю.

Старик дожевал луковицу, поднялся и, не обращая внимания на графа и на Шамсоллу, надел корзину, поправил лямки и все теми же журавлиными шагами направился к воротам.

Граф, прищурившись, долго смотрел ему вслед. Потом неожиданно оживился и, обратившись к Шамсолле, спросил на фарси.

– Что, брат, увел-таки приятель у тебя из-под носа невесту?

– Два сапога – пара, – в тон ему, на персидском, ответил слуга. Чтобы я с ней делал? Сидел в лавке? Нет уж, я лучше на свежем воздухе, потом под бочок к матам Бартини, – он помолчал, совсем по-детски признался. – Домой хочу. На Кавказ… По горам пройтись, как положено справить намаз, посидеть в духане, в море омыться. Наше море теплое, много лодок, паруса зовут… Хо-ро-шо.

Он примолк, а Сен-Жермен вдруг нелепо вскинул брови – так и оцепенел на миг, словно удивляясь подступившему видению. Несколько секунд он, затаив дыхание, мысленно рассматривал открывшийся ему берег Каспия с нависшими над прибрежной полосой горами Эльбурса. Исполинский конус Демавенда, подгоняемый свежим морским ветерком, плыл на восток, в жаркие пустыни, а сбоку, в полнеба вставало блистающее пронзительной белизной, взметнувшее вверх облако. В нем созревала гроза, к вечеру ухнет – Сен-Жермен наверняка знал об этом. Вдоль берега скопление рыбачьих лодок, на них шустрые, мечущие сети люди в шароварах и чалмах… Кое-где были видны совершающие полное омовение правоверные, собирающиеся на послеполуденную молитву. Муэдзин, взявший себя за мочки ушей, уже второй раз пропел «Ашхаду ан ля илл’яха илля Ллáху».[83] Те, кто успели разлохмаченной веточкой почистить зубы, расстилали коврики…

С некоторым усилием сквозь бирюзовую водную гладь, подбитое желтизной небо, слепящую белизну облака проступили серовато-коричневые, с французскими крышами дома, каменная кладка ограды, внутри которой располагалась почтовая станция. Рядом в полнейшей неподвижности стоял Шамсолла и держал себя за мочки.

В церкви было сумрачно, зябко, пахло ладаном, воском. Перед алтарем горели свечи. Прямо – коряво вырезанная из дерева статуя Святой Марии, баюкающая в гнездышке рук маленького Христа. Младенец неудачно вывернул ножку и теперь умоляюще, с невысказанной просьбой поправить ступню, смотрел на Жанну. Рядом, по обе стороны от Богоматери, стояли раскрашенные деревянные фигуры святых, когда-то впавших в восторженное умиление при виде царицы небесной с чадом на руках да так и замерших навечно. Святой евангелист Лука вскинул руки к небу, туда же обратил взор его товарищ Матфей, Иоанн осенял крестным знамением гулкое, безлюдное в тот момент пространство храма, Марк прижал к груди свиток.

Все они с таким сожалением смотрели на пришедших в церковь мужчину и женщину, что Жанна оробев взяла Андре за руку. Тот посмотрел ей в глаза и сказал:

– Подожди здесь, я поищу настоятеля.

Жанна осталась одна. Какая-то женщина на коленях натирала воском мраморный пол в углу. Жанна растерянно посмотрела на нее, словно ожидая подсказки. Та даже не взгляда от тряпки не оторвала. С утра Жанна собиралась пойти покаяться, окончательно распрощаться с надеждами. Помахать им ручкой – так она обозначила словами томительную грусть, владевшую ей поутру, когда обнаженный, мускулистый, с волосатыми плечами Андре долго пил воду из вазы с цветами. Затем, когда солнце встало, свершилось чудо – она оказалась на собственном обручении. В это трудно было поверить и, пока добирались до храма, мадемуазель Роган, не останавливаясь, лихорадочно твердила: «Дева Мария, помощница и заступница…» Всю подступившую к сердцу радость хранила до алтаря. Верила, слов достанет возблагодарить Всевышнего за эту корочку счастья, которая нежданно-негаданно выпала ей. Вот пришла, вот смотрит, а глаза сухи, и Андре нет поблизости. С трудом в памяти всплыла молитва, которую она когда-то переписала у подруги-служанки.