Читаем Семейщина полностью

Девятьсот тридцать четвертый год был для никольцев, для всей семейщины совсем отменный. Весна, лето, осень — каждое время года несло на деревню какую-нибудь новину. Богатели колхозы, строили новые амбары для хлеба, и крытые тока в степи, в деревне появились могучие, вышиною в добрую избу, молотилки, — шум их слышен далеко по Тугную, — из Хонхолоя куда гуще прежнего шли на поля тракторы с невиданными прицепами, красные партизаны купили в собственность автомобиль-грузовик возить с полей зерно, из Завода горючее, в город — артельное масло на базар дли продажи. Молодых парней, обучающихся теперь тракторному делу, по пальцам, как год назад, не сочтешь, и шофера подыскать для своей машины Грише с Епихой не представляло особого труда: подучили малость на курсах комсомольца Оську — и вот вам свой артельный шофер. Красные партизаны разом смекнули, какая выгода от машины: мало того что грузы куда надо доставляет, возит быстро, — до самого города, обыдёнкой оборачивается, — но еще и денежную прибыль приносит: из города машина никогда порожняком не идет, захватывает товары для кооперации, из города и Завода, туда и обратно, народ сажает — по пятерке с человека за проезд плата. Много денег от Василия Домнича, от пассажиров соберет за год машина, а велик ли ее расход: трудодни шоферу Оське да горючее… А закоульцы пока не могут обзавестись собственной машиной. Будто и наладилось дело у них, а все не могут с доходами по-умному распорядиться, — то ли смекалки у Мартьяна Алексеевича не хватает, то ли еще что. И как случится нужда у него в машине, бежит к Грише с поклоном… Мартьян Яковлевич вырастил сперва на своем опытном участке, а потом и на Тугнуе, вокруг фермы, здоровенную невидаль-редьку — турнепс, самый лучший для скота корм. И еще вырастил Мартьян Яковлевич разные сорта пшеницы, ячменя и овса, и все они куда урожайнее привычных сортов: поспевают раньше, растут гуще, колос полновеснее, тяжелее, зерен в колосе больше — будто как раз для здешней земли приноровлены. Больше всего гордился Мартьян пшеницей «лютесценс» — диво, а не пшеница, от нее пойдут теперь немыслимые урожаи! Правление думку имеет: засеять этими семенами на следующий год первые сотни га. Вырастил Мартьян Яковлевич также американский пырей — трава красивая, стрельчатая, высокая, по пояс, а главное — сеять ее требуется один раз в четыре года; несколько гектаров этого пырея накосил Мартьян Яковлевич, — сколько тут будет семян, сколько питательного сена получит артель в ближайшие же годы!.. Много новины, подчас самой нежданной, видела за этот год семейщина. Но нежданнее и новее всего было полное освобождение колхозов и колхозников от хлебных поставок государству на целых шесть лет.

Первыми узнали об этом из республиканской газеты сельсоветчики. Когда читали это постановление, в сельсовете находился Изот. Он-то и принес радостную весть в свою артель, бегом кинулся из совета в контору.

В правлении Изот застал Епиху, Мартьяна Яковлевича и Корнея Косорукого. Выслушав радостную новость, Епиха перебрал пачку только что полученных газет, нашел волнующее решение партии и правительства, прочитал его вслух.

— Привилегия, выходит, нам, — отрываясь от газеты, сказал он, — нигде больше этого нет, только в степных восточных районах…

— Да, брат, дожили мы до золотых дней! — вставил Мартьян Яковлевич. — О мужике Москва думает, видно, крепко. Хотят большевики крестьянскую зажиточность еще выше двинуть… недаром сколь времени об этом пишут.

— Двинули так двинули! — подскочил Корней. — Забота о народе настоящая: где, значит, колхозы еще хлипкие, там помочь надо… Здорово, оно это самое дело!.. Перескочим теперь старую кулацкую зажиточность, позади оставим их богатейство… К тому нас ведет партия.

— А вы как думали, — согласился Епиха, — конечно, к тому. Только колхозное богатство до скончания века будет совсем другого сорта: никому глотку не давить, никого под себя не мять… Все богатые и все ученые, — вот куда эта линия…

Долго еще гуторили красные партизаны о чудесном постановлении, резко меняющем жизнь артели.

И в закоульской конторе, за стенкою, говорили о том же. Просмотрев газету, Мартьян Алексеевич так и ахнул:

— Чо мы теперь народу скажем, паря Куприян? Придумаешь ли лучше агитацию за артель?

Куприян Кривой промычал что-то невнятное, шевельнул бровями, задумался, — что уж тут говорить.

— Переломить бы себя, — со стоном прошептал Мартьян Алексеевич, — навсегда… переломить… От Цыгана бы начисто отвязаться… Пристукнуть его, злодея, что ли? И тогда по-честному бы…

Куприян хмуро молчал…

Из колхозных контор весть о немыслимой льготе уже растеклась по улицам, по дворам. Тот же Изот одним из первых переполошил своих стариков.

— Не может того быть! — с минуту поглядев на сына, замотал головою Аноха Кондратьич.

Раньше он обругал бы Изотку за пустозвонство, за дурость, за вранье, но теперь это было заказано: парень самостоятельный, не малолеток какой, уже из Красной Армии вернулся.

— Очень даже может! — пробурчал Изот и повернулся к матери.