Читаем Семейщина полностью

— Опять! Люди вы или бараны?! Дело говори, Корней, дело! — повернулся он к Косорукому.

Кто-то захихикал в толпе. Алдоха сурово поглядел поверх голов. Смутившийся от того, что свой председатель одернул его, и еще больше от того, что над ним засмеялись исконные лиходеи, Корней растерянно озирался вкруг себя, выглядел курьезно, его страшное, некрасивое лицо казалось жалким.

— Что ты хотел сказать? Какое твое мнение? — снова повернулся к нему Алдоха.

Корней немного приободрился, но не настолько, чтоб связано продолжать речь.

— Оно, конешно, это самое дело, — начал путаться он, выдавая свой и Алдохин секрет. — Мы тут сообща, по-бедняцки, разговор держали, кому кооперацией нашей управлять…

Сход насторожился.

— Надобно нам доброго хозяина в голову поставить… доброго хозяина да хорошо грамотного. Кто у нас такой-то? — продолжал Корней. — Лучше Василия Трехкопытного не найти нам.

— А-а! У вас сговор! — разорвал тишину злорадный выкрик.

Тут уж ничего не могло сдержать урагана. Насильно обузданный, загнанный внутрь во время речи Епишки, он с неудержимой яростью вырвался наружу.

Загородив спиною стушевавшегося Корнея, в сплошном реве, председатель Алдоха что есть силы закричал в толпу:

— Вот список! Вы, солдаты, согласны Василия?! А Егора Терентьича?.. Епиху?.. Корнея?..

Он выкрикивал имена намеченных членов правления, выдерживал после каждого продолжительную паузу… Названных им кандидатов армейцы, партизаны, однолошадники встречали одобрительным гулом:

— Согласны!

Сквозь невообразимую колготню справных Алдохе удалось добраться до конца списка.

Федор Иваныч Зуда, совершенно дикий, метался в толпе, хватал мужиков за руки, молил:

— Счас!.. Вот счас!.. До меня черед дойдет — и кричите!.. Я ли не спасал ваши копейки при семеновцах… ась?

Его не слушали, над ним смеялись, — не до него сейчас. Зуда вскидывался из людской гущи, впивался обезумевшими глазами в Алдохин рот. С каждым новым кандидатом — опять не он! — рушилась давняя мечта его: «Вот ушумкается кутерьма эта, к анафеме потребиловку, сам хозяином-купцом буду…» Лопалась мечта его: кооператив-потребиловка, как видно, не попадет в его руки и, когда снова уйдут красные, товары достанутся не ему, не ему…

Зуда волчком крутился у толпы под ногами, вспугнутой курицей перебегал с места на место…

5

Поздней осенью, недели через три после покрова, приехал Евгений Константинович Романский. Как он возмужал за этот год, как огрубело до неузнаваемости его молодое лицо! Раньше розовый, с юношеским пушком на верхней губе, учитель выглядел сейчас смуглолицым, прокаленным, брил, видать, колючую губу начисто бритвою. Жесткий огонек светился в его глазах, и весь он казался сильным и самоуверенным… Он появился перед Алдохою куда как веселее прежнего:

— Ну, теперь уж я не уеду! Горы своротим!.. А школа-то, школа какая!

Алдоха крепко пожал ему руку, обнял, без утайки дал волю своей радости:

— И своротим! Чо говорить — своротим!.. Да уж и зачали… Без тебя мы кооперацией обзавелись.

— Как тебе только удалось, Евдоким Пахомыч? Алдоха счастливо засмеялся:

— Жиманули мы их… С тобой не так еще жиманем!

Приезд учителя не был для Алдохи неожиданностью. О постройке школы он написал в свое время в волость, вскоре об этом узнали и в городе. Отпущенный из армии как учитель, раньше срока, Романский по возвращении домой нашел в отделе народного образования сообщение о Никольской школе, попросил назначить его туда, черкнул об этом Алдохе… Но если приезд учителя — комсомольца не был внезапным, то новости, им привезенные, были столь неожиданны, столь захватывающи, что у Алдохи сильно заколотилось сердце.

— Газеты до вас еще не дошли, — сказал Романский, — а то ты знал бы: на днях вот красные войска заняли Владивосток. Каких-нибудь десять дней назад с нашей земли ушел последний японский солдат. Интервенты сброшены в море! Вместе с белыми! Конец войне!

— Как ни воевали, а домой за море поехали! — обрадовался Алдоха. — Все до единого!.. Чистая, выходит, наша земля?

— Чистая — от края до края. Навсегда! Всех генералов за границу вышвырнули.

— Теперь им не подняться, теперь уж заживем!

— Заживем! — подхватил молодой учитель. — Как заживем-то, что понастроим! Немного лет пройдет — и не узнаешь ты своей семейщины…

По случаю прибытия учителя и таких вестей председатель Алдоха устроил собрание. Пришло не так уж чтоб много народу, все ж в прокопченной избе управления стало душно и тесно. Романский с радостью заметил, что собрание это куда многолюднее того первого, постыдного, подстроенного кулаками, на котором он провалился с таким треском. «И состав не тот!» — улыбнулся он, оглядывая сидящих вдоль стен: бородачи терялись в массе молодых лиц, серые шинели оттеснили зипуны и шубы в дальний угол.

Он чувствовал себя уверенно. Что теперь ему: рядом с ним председатель — большевик и эти фронтовики, его недавние соратники, и когда ему предоставили слово, он заговорил без тени смущения, с жаром, с задушевностью, с силой необычайной…

— Буфер теперь ни к чему нам! — неожиданно перебил учителя Епиха. — Замазывали глаза японцам, я так понимаю.