Читаем Семейщина полностью

Газету, крадучись, Астаха уносил обратно к смотрителю Афанасию Васильевичу.

Что и читать, когда и без того видно: возвращаются один за другим на деревню молодые солдаты и партизаны и веселые, зубоскаля, разносят из улицы в улицу гиблые для крепышей вести: зимою под Волочаевкой так тряхнули беляков, что, не опомнясь, сдали они Хабаровск, без задержки покатились к морю, а там им конец… Скоро придет конец черному буферу атаманов и купцов каких-то Меркуловых, засевших во Владивостоке, и будто бы японец соглашается уж на переговоры не с республикой этой, что в Чите, а с Советской Россией, с самим Лениным…

— Вот это поджали! — выхвалялись вернувшиеся солдаты. Покаля, кто первый загорелся с осени насчет окончательной японской выручки, ходил теперь темной тучей, — брови кудлатые, ссунутые к переносью, в глазах злая оторопь. Астаха бегал по улицам мелкой рысцой, ни с кем не останавливался, торопко от всех отбрехивался, тявкал, словно ушибленная собачонка…

Чем дальше шла вёшная, тем все больше возвращалось на село армейцев в распахнутых шинелях, с котомками за плечами, — загорелые, развеселые, победные:

— Дали мы им жару-пару!

Председатель Алдоха встречал демобилизованных и отпускников, приходящих к нему в управление, просветленной улыбкой, — ровно и черная борода его светлела:

— Нашего полку, кажись, прибыло!

— Да, прибыло и еще прибудет, — отвечали армейцы. — А ты молодцом: вон какую школу без нас сгрохали!

4

Лето струило разомлевший воздух над поскотинами, над гуменными пряслами, над крышами изб. Без умолку ворковали под застрехами голубиные стаи, фуркали крыльями низко-низко над улицей. В полях, по увалам, пахали пары. Квадраты желтых и черных пашен, как лоскутное одеяло, обступили деревню со всех покатей, и только к низу, за Краснояром, полыхал зелеными травами Тугнуй, ласкал глаза плюшем мычки, оттуда тянуло пряным запахом богородской духовитой травы. Тугнуй манил к себе, звал насладиться его первозданной красотой, — спокойный и дымчатый там, у горизонта. На солнцепеках было душно, приходилось жмурить глаза от сверкающего блеска. В полях, на Кожурте, у Дыдухи, на Богутое, наливали хлеба.

Кончался нудный, по мнению многих армейцев, никчемный Петров пост. Его не бог, не сатана придумал, говорили они, а скупая баба, чтоб больше насбирать масла. Старики в ответ им смеялись: какая это, мол, нудность, вот в старину, не шибко чтоб давно, было нудно, так нудно, — в петровки и огородину не съешь, если даже и поспеет какой-нибудь лук, все было грех, — настоящий голод, а теперь что! Молодые воротили нос от скудной еды, но редко кто при отцах скоромился, — неприлично старость не уважать, да и кто тебе скоромное на стол подаст.

Накануне Петрова дня бабы, а больше девки густо высыпали на улицы, облепили стены изб высокими козлами… тащили в ведрах горячую воду, тряпки, голики-веники, взбирались на те козлы, мыли стены, скоблили их ножами. Раз в год, перед Петром, а то и за неделю до него, умывается, по обычаю, изба снаружи… К вечеру все улицы, из конца в конец, сияли белизною стен: не то новые избы враз поставили, не то ливень хлесткий прошел и всю грязь смыл, будто когтями какими соскреб.

Как раз в этот день, накануне Петра, председатель Алдоха пришел к Василию Трехкопытному.

— Дело до тебя имею. Школу мы с тобой ладную поставили. Видать, ты хозяин отменный. Теперь что нам не хватает, чтоб совсем по-большевистски зажить, на большевистскую деревню мало дело походить?

— Уж и не знаю что, — медленно и будто вяло произнес Василий.

— Вот тут те и книги в руки, такому хозяину… Кооператив нам нужен, кооператив! К нам уж инструктор из волости приезжал.

— Кооператив? Вон оно что! — так же, тоном нерушимого спокойствия отозвался Василий.

— Дом у нас есть. С тех пор, как выпороли семеновцы Зуду, пустой стоит, заколоченный, под замком, — сказал Алдоха. — Заезжая у Парамона Ларивоныча там помещалась в давние годы. По тракту, за мостом…

— Знаю.

— Как поди не знать! Значит — дом. А к тому чего не достает: товаров и хозяина. Ты-то согласие даешь?

— Даю, — просто согласился Трехкопытный.

— Вот так! — обрадовался Алдоха. — И разговору, значит, не может быть. С таким хозяином дивья… Своим-то боюсь такое дело препоручать: грамота наша известная. А ты и в этом доспел. А насчет схода, кооператив чтоб на деревне завести, теперь и думки особой нет: будут и члены и паи, — солдат, вишь, сколь подвалило. Теперь уж нас богатеи не перекричат, по-своему повернем, как надо!..

Через день после Петрова гулливого, хмельного дня, не откладывая важного этого дела в дальний закром, председатель Алдоха созвал всеобщий сход насчет кооператива.

Сход предстоял людный и колготной. Наученные горьким опытом, богатеи не захотели, чтоб и на этот раз обошли их, чтоб без них, против их воли, писались приговоры, да им же и навязывались потом на шею. Они теперь не верили Алдохе ни на грош — и привалили на сход густо, — на кривой, дескать, нас не объедешь. Но еще гуще привалили партизаны, солдаты, молодежь.