Стражник согласно кивнул, улыбнулся и удалился, Юсуф-мехтер, Кутбеддин-ходжа и с ними целая свита служителей мечети подъехали к зиндану лишь на другой день. Узники лежали со спекшимися губами, в по луобморочном состоянии. Мехтер распорядился поднять их. Спустились в яму два дюжих раба, выволокли на веревках одного за другим, посадили в холодок. Василек судорожно хватал воздух ртом, хрипя, просил пить, Егор утирал грязным рукавом рубахи вспененный рот. Сергей, тяжело дыша, потребовал:

— Чего стоите, дайте же воды!

Кутбеддин-ходжа повел взглядом в сторону. Тотчас принесли ведро с водой и поставили напротив пушкарей. Сергей попытался было встать, но его оттолкнули и усадили на место. Юсуф-мехтер, слащаво улыбаясь, проговорил:

— Дорогой Сергей-топчи, эти люди, которых ты сейчас видишь, — посланники Аллаха. Ты скажи им: «Я готов сменить свою веру», и они сделают тебя мусульманином.

— Нет... Никогда... — прохрипел Сергей,

— Это твое последнее слово, раб?! — вскричал Кутбеддин-ходжа. — Ты умрешь, негодный, в зиндане, если так. И эти двое умрут с тобой вместе. Их жизнь в твоих руках.

Василек, судорожно хватая ртом воздух, затрясся. Егор зверем смотрел на Сергея.

— Сжалься ты... хоть ради нас-то...

— Пошел вон, кость бы тебе в горло!

— Ладно, — сказал мехтер, — дайте им воды... и бросьте опять в зиндан... Подождем еще два-три дня.

VI

Двор перед галереей, на которой Аллакули-хан устраивал торжественные церемонии, был заполнен дворцовой знатью. На верхнем айване толпились ханские жены с детьми. Отпрыски хана с любопытством высовывали головы, глядя вниз, чтобы не упустить ни одного мгновения ханского арса (Арс — прием граждан по разным делам и тяжбам). Обычно Аллакули-хан проводил разборы житейских дел, карал и миловал на пло щади перед дворцом, но сегодня пожелал провести арс прямо во дворце и пригласил лишь своих родственников и сановников.

Посреди двора была поставлена огромная плаха, на ней лежал топор. Дворцовая знать уже рассаживалась на нижнем айване, оживленно переговариваясь в предвкушении необычного зрелища. Долго не было самого хана, но вот и он вышел из внутренних покоев в сопровождении Юсуф-мехтера и двух диванбеги (Диванбёги — служитель канцелярии хана). Аллакули был в парчовом халате и черной конусообразной каракулевой шапке. Хан сел в поставленный между галереей и плахой трон — кресло с высокой спинкой, обтянутое красным сафьяном, взял в руки скипетр, помедлил немного, наблюдая, как ближайшие его слуги занимают свои места слева и справа от трона, затем легонько взмахнул рукавом. Мгновенно двор огласился барабанной дробью, и из соседнего двора вышли нукеры, ведя Сергея. Он был в длинной рубахе смертника, босиком и без шапки, с трудом переставлял ноги и, казалось, душа уже покинула его, не желая оставаться с бренной плотью. В следующую минуту из того же соседнего двора вышел в черной рубахе с засученными рукавами палач. Его глаза маслянисто поблескивали, словно у тигра, почуявшего жертву. Он то смотрел на Сергея, то переводил взгляд на Аллакули-хана, ожидая приказа. Хан поманил к себе пальцем визиря, Юсуф-мехтер склонился, подставив ухо, затем вышел вперед.

— Сергей-топчи, его величество маградит Хорезма хочет услышать твое последнее слово. Желаешь ли ты отказаться от христианской веры и стать мусульманином?

Пушкарь побледнел, затем покраснел, вновь побледнел. Чувства достоинства и трусости боролись в нем, вытесняя одно другое. Он никак не мог совладать с собой. Аллакули с напряженным любопытством следил за растерянностью пушкаря, а на галерее и верхнем айване слышался легкий ропот.

— Ну, отвечай же! — повысил голос визирь.

— Нет! — хрипло выговорил Сергей и повторил более внятно: — Нет!

Наступило зловещее молчание. Слышно было, как скрипнуло кресло под Аллакули-ханом, когда он встал. Окинув насмешливым взглядом пушкаря, посмотрев на своих приближенных, хан направился к плахе и взял в руки топор. Ропот недоумения огласил ханский двор; в кои времена было такое, чтобы повелитель собственноручно рубил головы преступникам? Держа топор в правой руке, хан дал знак нукерам, чтобы подвели раба к плахе. Сергея схватили за руки и положили лицом вниз. Аллакули-хан зашел на помост сбоку, переложил топор в левую руку, правой достал из-под полы огромную золотую цепь, склонился и надел на шею пушкаря. Сергей затрясся всем телом, а на галерее и айване все удивленно вскинулись, но тут же поняли, что произошло, и восторженные голоса заполнили весь двор.

Сергея подняли. На шее у него висела, поблескивая, золотая цепь, однако пушкарь ничего не мог понять, и, как затравленный зверь, смотрел на ревущую и уже хохочущую знать. Сановники восхищались милостью и щедростью хана, выкрикивали самые лестные фразы, вознося владыку до небес, и он не спешил остановить их — наслаждался их лестью. Наконец, когда восторг начал утихать, Аллакули-хан снова сел в кресло и медленно, словно обдумывая каждое слово, заговорил: