Читаем Секс (июнь 2008) полностью

Специалист по гравюре не может быть просто историком искусства. Он член особой жреческой касты, ордена тамплиеров и масонской ложи, он должен разбираться в сложных шифрах сокращений справочной литературы, кажущихся каббалистической абракадаброй остальному человечеству, он знает магию состояний и тиражей, его сознание тоньше, изощреннее и острее, чем сознание простого смертного. Он - избранник. Живопись по сравнению с гравюрой пестра, скульптура - тяжеловесна, рисунок - однозначен. Это все для невзыскательной публики, любящей внешний лоск и показную роскошь. Живопись со скульптурой коллекционировать просто, все равно, что собирать бриллианты или столовое серебро - занятие для невежд с деньгами, желающих пустить пыль в глаза широкой публике.

В изучении гравюры есть нечто размеренное, чистое, девственное, что придает ему некое родство со стародевичеством, но в то же время и утонченно-сладострастное, бешеное. Ведь стародевичество не есть состояние физиологическое, но есть состояние души, и вполне возможно иметь сотни жен и мужей, оставаясь при этом старой девой. Возраст не играет решающей роли, также как и пол, ибо старость есть мудрость, она от возраста не зависит, а то, что эта мудрость приходит с опытом и часто оказывается близкой к маразму, это лишь ее оттенок. Обладание мудростью знаточества, столь необходимое специалисту по гравюре, тоже требует опыта и балансирует на грани рамолитета, но все же знают, что без инь не бывает янь. Значение же половой принадлежности в начале третьего тысячелетия и обсуждать смешно.

По- моему, исчерпывающий образ сладострастия во всей мировой культуре дан в образе Нарцисса. Полное подчинение страсти, свободной от глупости физического обладания, заставляющее иссохнуть тело так, что остается одна лишь чистая духовность, -это ли не высшая ступень блаженства? «Что увидал - не поймет, но к тому, что он видит, пылает; Юношу тот же обман возбуждает и вводит в ошибку. О легковерный, зачем хватаешь ты призрак бегучий? Жаждешь того, чего нет; отвернись - и любимое сгинет.

Тень, которую зришь, - отраженный лишь образ, и только. В ней - ничего своего; с тобою пришла, пребывает, Вместе с тобой и уйдет, если только уйти ты способен».

Эти гениальные строчки читаются не как курьезное описание самовлюбленного простака, каким часто представляют Нарцисса и каким предстает в заурядном сознании понятие нарциссизма, им порожденное, но как изображение всеохватывающего и всепоглощающего желания «того, чего нет», страсти, быть может, самой чистой и самой высокой, на какую только способен человек. Погоня за призраками и охота на миражи, вожделение к несуществующему и одержимость воображаемым, что может быть благороднее? А за чем Нарцисс гонится? За первым известным в мире отпечатком, столь схожим с отпечатком с гравированной доски, - отражением, где все левое стало правым, а правое - левым, за первым изображением, образом, повторением. В общем, за гравюрой. Обратите внимание также и на то, что Нарцисс умер девственником, ибо нет сладострастия более чистого, более полного, более мучительного, чем сладострастие невинности.

Три других великих сладострастника, впрямую происходящих от Нарцисса, - это Гобсек, Плюшкин и Федор Карамазов. Все трое потрясающие знатоки, тонко и остро чувствующие значение детали. Они подчинили все единой страсти, сконцентрировавшись только на внутренней жизни, которой, так же, как и у Нарцисса, оказывается принесена в жертву жизнь внешняя. В противопоставлении себя внешнему миру все трое стали похожими на мумии, и также как и мумии, они - изощрены и невинны, так что в их старчестве, в их иссохших телах, как в иссохшем теле Нарцисса, мумифицировалась вечная юность, этакое наивное детство, похожее на маразм.

Вообще, большинство специалистов по гравюре, так же, как и большинство коллекционеров, - мужчины; именно для них-то стародевичество оказывается важнее всего. Это состояние, подразумевающее некоторую чистоплотность разума, справившегося с телом и постоянно держащего внутри себя свободным и чистым, не замутненным никакими плотскими переживаниями, место, где строго, в порядке и опрятности, можно расставить ряды состояний, тиражей, водяных знаков и прочей ненужной в физиологической реальности информации, являющейся основой основ гравюрного дела. Не в том вопрос, что, просидев день-деньской за составлением каталога и напрягая спину и глаза в разбирательстве мелочей воздушных и неявных, его составитель не пойдет в ночной клуб и не погрузится в пучину разврата, - почему бы и нет? - но и в самой пучине разврата внятно будет ему, что есть в мире радости превыше земного блуда, есть удовольствия, в сравнении с которыми чувственность мира внешнего столь же стерта и невыразительна, как отпечатки поздних тиражей. Мир свой, особый мир гравюры, он, любитель, блюдет незамутненным и опрятным, как монашки блюдут монастырский вертоград.