А еще я посетил в Тбилиси русский храм. Он был пустынный и неряшливый. В углу кого-то отпевали. Возле входа, по российскому обычаю, переругивались русские старухи-нищенки. Увидев меня, дружно запросили милостыню. Перейдя зачем-то на грузинский.

Я понял, что диаспору мне не найти. Так же, как книжный магазин.

***

В один из дней я сидел в полюбившемся кафе в центре Тбилиси - в том самом, где волею случая я оказался сразу по приезде. Пил опасный для жизни «Боржоми», трепался с грузинскими официантками. Вошел мой знакомый таксист (а в Тбилиси знакомства заводятся легко и стремительно).

- Привет, Леха, как дела?

- Да, вроде, ничего. А у тебя?

- Только что свечки поставил. Сегодня же девятое апреля.

Вот, думаю, попал! Действительно, 9 апреля 1989 года в Тбилиси был жестоким образом разогнан митинг, погибло больше двух десятков человек, несколько сотен отравилось газом. Этот день почитают днем национальной трагедии - он даже объявлен государственным выходным. Понятно, что мне лучше, от греха подальше, торчать в гостинице - мало ли что.

Делюсь своими мыслями с таксистом.

- Да ты зачем, - говорит он, - такую чушь несешь? Ты что ли тогда газ пускал? Конечно, нет! И все это прекрасно понимают. У нас, в Грузии, умеют «отделять мух от котлет», как ваш президент говорит. Мы прекрасно понимаем, что русский народ здесь совершенно ни при чем - власть виновата!

Я вспоминаю события октября 2006 года, когда на высшем уровне запретили «Боржоми», а на низшем школьные учителя пытали учеников - не грузины ли у них, часом, родители. И понимаю, что нам есть чему учиться у нашего южного соседа.

И вправду, в этот день, как и в другие дни, я не почувствовал враждебности ни на секунду. Не было ни единого косого полувзгляда. В магазинах так же продавали наши водку, сок и шоколад. «Матрешка» работала в своем обычном режиме.

Да, мы, русские, для грузин пока еще свои.

Разве что Горбачева недолюбливают - и за жестоко подавленный митинг в поддержку независимости Грузии, и за развал СССР.

Вот такой парадокс.

* ХУДОЖЕСТВО *

Аркадий Ипполитов

Одержимость

Про это

Это трудно описать. Что это такое? Чувство ли это, ощущение ли, переживание? Страсть ли, любовь или просто прихоть, игра ума? Где граница между ними? Да и есть ли она? Разум ли определяет это, сердце ли, душа ли, сознание или что-то еще, неведомое? Внутренняя ли это потребность, врожденная, или это определено роковой случайностью? Доктор Фрейд виноват или богиня Афродита со своими детками, Эросом и Танатосом? Или другой какой бог, девственная Афина ли, солнечный Аполлон или вороватый Гермес, проводник в царство мертвых? Как это зарождается, откуда идет, к чему приводит? Откуда это восхищение всеми несовершенствами, всеми индивидуальными особенностями вожделенного объекта, пигментными пятнами, легкой желтизной, проглядывающей сквозь матовую бледность, неровностями и неправильностями, часто делающими его еще более привлекательным, еще более желанным, чем самые совершенные образцы его породы? Дикое, изнуряющее влечение, похожее на сумасшествие, карамазовское какое-то, к особому изгибу, к мелкой черточке, большинству незаметной, для большинства непонятной, но резко отличающей этот единственный экземпляр от всего остального, не столь вожделенного. Легкое отличие, заставляющее замирать в блаженстве мучительном от счастья одной возможности его созерцания!

Что за чарующее занятие - коллекционирование гравюры! Какое неземное блаженство - ощущать подушечками пальцев плотное благородство европейской литой бумаги, шелковистую, гладкую нежность японских листов или легкую, как вздох, прозрачность бумаги китайской, что так любят изысканные офортисты, которых становится все меньше и меньше в мире. Как восхитителен гордый вид знатока, с важностью рассматривающего водяные знаки, приближающего гравюру к источнику света, слегка приподняв ее за края, чтобы прочитать на ней волшебные эзотерические символы, неведомые непосвященным. Как перехватывает дыханье, когда среди множества листов хорошего и среднего качества вдруг мелькнет редчайший, малоизвестный, а то и совсем неизвестный оттиск, на который невежда и не обратит внимания, ибо он, редчайший, может быть более грязным, затасканным и корявым, чем оттиски ординарные, но за этой его внешней неказистостью скрывается ценность, во много раз превышающая стоимость более привлекательного для широкой публики товара. Но оказывается, что именно этот лист, неброский, засаленный и мятый - единственное, вновь открытое, новое состояние, отличающееся от всех остальных крохотной закорючкой, различить которую смог только он, подлинный, настоящий знаток гравюры.