Осенью 1961 года, когда в Кремле заседал XXII съезд КПСС, Хрущев вызвал в Кремль Громыко, Фалина и генерала Ильичева (однофамильца знаменитого секретаря ЦК), работавшего в европейском отделе советского МИДа. В кабинете Хрущева, кроме него самого, дипломатов ждали министр обороны Родион Малиновский и маршал Иван Конев. «Хрущев сказал, что он получил копию приказа Кеннеди снести пограничные столбы на чекпойнте Чарли в Берлине и что американские бульдозеры уже выставлены и ждут команды на снос. Мы этого допустить не можем, говорит Хрущев, и поэтому я решил назначить командующим группой советских войск в Германии товарища Конева, характер которого известен всем, и приказал вывести наши танки на расстояние двухсот метров от американских бульдозеров, и если бульдозеры тронутся с места - стрелять на поражение». От дипломатов требовалось сообщить об этом решении Хрущева американской стороне - сообщили, американцы попросили отодвинуть танки на двести метров назад в обмен на двести метров, на которые отъедут бульдозеры. Потом еще двести, потом еще - так и разъехались. «Мы были в двухстах метрах от третьей мировой войны, - смеется Фалин. - Вот так и творилась история. Иногда чешешь себя в затылке: черт, и как это все могло произойти? При Картере был характерный случай. Американцы объявляют ядерную тревогу. Мы тоже приводим вооруженные силы в состояние боевой готовности, но что происходит - непонятно. Через несколько часов тревога снимается, на наши запросы, что это было, американцы отвечают: „Не ваше дело“. Потом выяснили - техник по ошибке запустил учебную программу и в Пентагон поступил сигнал о запуске советских ракет. Вот так мы жили. Начиная с 1945 года у СССР не было ни часа мирного времени. Начальник Генштаба маршал Огарков говорил мне, что когда НАТО проводит маневры, мы никогда не можем быть уверены, что это именно маневры, а не начало агрессии. Треть стратегической авиации США постоянно находилась в воздухе, постоянные полеты к нашим границам, постоянные разведполеты над советской территорией. Только в 1993 году Клинтон сообщил семьям ста пятидесяти пропавших без вести летчиков, что они были сбиты над территорией СССР. 150 человек! Когда в наших газетах писали о том, что неопознанный самолет нарушил границы СССР, а потом „удалился в сторону моря“, чаще всего это значило, что он окунулся в это самое море. Такая жизнь была».

V.

В 1971 году Валентин Фалин стал послом СССР в ФРГ. Отношения с Громыко к тому времени у Фалина были так себе, и дипломатическая служба сильно его тяготила. «Борис Пиотровский хотел видеть меня своим преемником на посту руководителя Эрмитажа, - я же не только дипломат, я еще и искусствовед. Когда в Германию приезжал Брежнев, я ему постоянно говорил, что не хочу быть послом, но он все просил подождать какое-то время».

Наконец, в 1978 году Фалина отозвали в Москву - Громыко предложил ему должность заместителя главы МИД, но Фалин ответил, что пусть вопрос о его дальнейшей судьбе решает Брежнев. Брежнев же хотел, чтобы Фалин работал в ЦК. «В общем, я стал первым замом Замятина в информационном отделе. Писали аналитические записки для Политбюро, какие-то вещи с самим Брежневым приходилось обсуждать, иногда сопровождал его в поездках - в Баку, еще куда-то. Нужно иметь в виду, что начиная с 1976 года Брежнев был совершенно больной, и это, конечно, мешало работе», - чтобы не получилось, будто Брежнев в последние годы совсем не мог работать, Фалин добавляет: «Однажды мы с ним пять часов подряд проговорили». Я спросил, о чем был разговор, Фалин замялся: «Да ничего важного, на самом деле. Он просил посоветовать ему, какие фотографии из личного архива отдать в музей боевой славы в Новороссийске. Но что меня поразило: огромные групповые фотографии, и Брежнев всех, кто на них изображен, знал по именам и знал, что с ними стало после войны. Долго мы с ним тогда разговаривали, я снова заговорил об Эрмитаже, он насупился: „Арбатов в науку ушел, Иноземцев ушел, и ты тоже легкой жизни захотел?“ И уговорил меня остаться в ЦК, сказал: „Понимаешь, я же такой человек, для меня самое трудное - отказать кому-нибудь. Все это знают, поэтому ходят ко мне с просьбами - кому орден, кому квартиру. Я пообещаю, а потом неделю больной хожу. А вот ты у меня никогда ничего не просил, и я это очень ценю“».

VI.