Читаем Секрет Галатеи полностью

Сложно описать то чувство Кирсты, когда она была вынуждена влачить своё существование с теми, к кому питала неприязнь. Это тоска, это злость, это жгучее унижение и одновременно омерзение к самой себе. Незримая, пропитывающая воздух неприязнь. Что можно ей противопоставить? Побои являются вещественным доказательством. Вымогание денег заметят родители. Пресечь возможно любые физические притеснения, но как работать с такой тонкой и неуловимой материей, как человеческие взаимоотношения? Самое ужасное для жертвы заключается в том, что на подобного рода давление очень трудно пожаловаться. Со стороны всё выглядит гладко, и она даже не может утверждать, что её как-либо притесняют. Однако насмешка, презрение, неприязнь и скрывающееся за ними отторжение буквально ощущаются кожей; в конце концов, чтобы ранить, совсем необязательно избивать, и слова могут наносить боль не меньшую, чем физическое воздействие.

Привыкнув проводить время по большей части в одиночестве (когда удавалось улизнуть от Лиры), Кирста много читала, занималась бегом, писала письма отцу, каждый день с замиранием сердца заглядывая в почтовый ящик, хоть они и приходили не чаще, чем раз в месяц. Ей казалось, что они с отцом видятся совсем редко и мать, как могла, старалась мешать встречам в каникулы, с каждым годом всё более укрепляясь в мысли, что “бывший крадёт у неё дочь”. Отчиму было всё равно. Иногда Кирсте казалось, что её специально отправили в пансионат, чтобы она не мешала их новой любви – но только почему тогда её ревнуют, буквально приковывая к дому? Впрочем, это не обсуждалось. Она должна была быть благодарна матери за всю её заботу и усилия, потраченные на неё, Кирсту – и точка.

А когда Кирста наконец выучилась и покинула стены учебного заведения, она узнала, что её отец женится во второй раз. На дородной, громко смеющейся женщине, чародейке, специализирующейся на зачаровывании предметов домашнего обихода, и к тому же переезжает в другой город, где его жене по знакомству предложили более выгодную должность. Сам он давно мечтал уволиться со старой работы, где всё напоминало о пережитом унижении – и теперь, как по велению судьбы, он нашёл себе новое место. Новость стала настоящим шоком для Кирсты. Таким, что в последние недели подготовки к экзаменам у неё опустились руки даже несмотря на вопли и угрозы матери. После неизбежного, на этот раз настоящего расставания Кирста ни разу к нему не ездила, но отец каждые полгода продолжал исправно пересылать ей деньги и длинное письмо, в ответ всегда получая более сухое и краткое.

Не сумев поступить в столичный университет (ей не хватило нескольких баллов), Кирста поступила на фармаколога в находящийся недалеко от дома колледж – то было одно из первых учебных заведений, построенных после разрухи, которое не имело ни имени, ни репутации и к которому большинство жителей относились с подозрительной осторожностью – но делать было нечего, куда-то всё равно надо было поступить. Теперь это была уже совсем тихая, отводящая взгляд в сторону девушка, обладающая поразительной способностью быть незаметной для окружающих. Её имя никогда не звучало на студенческих собраниях или праздниках, и едва ли кто-то из однокурсников мог вспомнить, когда у неё был день рождения; чаще всего она сидела где-нибудь в углу с книгой в руках и по многу часов пропадала в библиотеке. Наука вскоре стала отдушиной для наблюдательного, привыкшего постоянно получать новую пищу мозга Кирсты, и она с головой погрузилась в учёбу. Быстро и незаметно пролетели три одинаковых года, наполненных зубрёжкой, подработками в продуктовом магазинчике, пробежками и тихими вечерами в снимаемой на окраине собственной квартирке.

К тому моменту отношения с матерью у неё окончательно испортились. Крикливая, вульгарная, шумная – по мере взросления Кирста всё яснее осознавала, насколько разными людьми они были. Их вкусы не совпадали совершенно – ни в одежде, ни в способах времяпрепровождения, ни во взглядах на жизнь, и в доме месяц за месяцем нарастали скандалы. Кто-то когда-то сказал: “Вырастая, дети начинают видеть наши ошибки. Иногда они нас прощают”. С возрастающей скоростью в Кирсту вселялось презрение ко всему, что было связано с матерью. Она возненавидела картофельный салат, сладкий запах духов, крупные броши на шерстяных лиловых кофтах, фиалки в горшках и книги в зелёных переплётах. На первом курсе она являлась домой в порванных блузках, доводя мать и себя до истерики, и отказывалась есть в гостиной вместе с отчимом. Вот тогда-то и посыпались обвинения “Ты такая же, как и твой никчёмный отец!”, “Ты обязана мне жизнью!” и даже “За что я родила такое чудовище”… В сложившейся ситуации отдельная квартира и независимая жизнь были единственно возможным выходом. Отец предлагал подобрать ей квартиру получше, но Кирста по собственной воле перебралась в дешёвую комнатушку со страшными обоями и живописным видом на старый зелёный двор, заросший высокой травой. Денег с подработки хватало ровно на то, чтобы рассчитываться с хозяевами.