Читаем Секрет Галатеи полностью

Кирсте не повезло ещё с самого рождения, потому что её мать была шлюхой. Не в прямом смысле этого слова – в обычной жизни мать была заместителем главного врача в Центральной больнице – но про себя Кирста думала именно так. Кроме того, мать происходила из потомственной семьи резчиков по дереву; средняя из троих детей, она родилась через пару лет после окончания гражданской войны. От отца она унаследовала склонность к резким выражениям и упорство, а от матери – прагматичность и деятельность духа. Суровые годы беспорядков и разрухи закалили в ней эти качества; она относилась к персоналу своей больницы, как к прислуге, не брезговала мелким взяточничеством и не стеснялась при надобности устраивать громкие выволочки подчинённым – зато прекрасно вела документацию, отслеживая любые неувязки с законом, а потому администрация была ею довольна. Её мощная, дородная фигура ещё издалека начинала нависать над вами, угрожая подмять под себя и так и оставить раскатанным в блин по полу. Отец Кирсты, в противоположность жене, был тихий, мягкий дроу и работал в той же больнице хирургом. Коллеги не могли сказать о нём как ничего плохого, так и хорошего, но ценили за готовность в любой момент подменить товарища и миролюбивый нрав. Его отец был редактором газеты, мать – переводчица на дому, и жили они вначале на самой окраине Республики, откуда голод и желание лучшей доли выгнали однажды юношу в столицу, где он и встретил свою любовь.

Никто не мог сказать об этой семье плохого; это была обыкновенная, умеренная семья с обыкновенной долей ссор и шуток за обедом. Мать, чтобы зарабатывать (особенно вначале, когда жизнь была тяжелее, а денег меньше), с младенчества оставляла Кирсту под присмотром соседской бабки – безобидной, уже выжившей из ума старушенции, какие только и оставались сидеть в то время дома. Бабка умела только лузгать семечки и вязать носки, поэтому Кирста довольно рано научилась самостоятельности вроде надевания ботинок, изыскивания пропитания и самозанятости. Днём она листала книги или складывала бумажные фигурки из старых газет (а если везло, из плотной продуктовой бумаги), а в семь вечера бабка уходила к себе, и Кирста во дворе дожидалась родителей. Иногда они приходили вместе – отец бежал готовить, мать рыскала по магазинам в поисках продуктов и появлялась прямо к ужину; после этого она уходила к себе в комнату отдыхать, запрещая дочке беспокоить её, и, если отец был не слишком уставший, Кирста могла надеяться на какие-нибудь интересные рассказы от него. Из тех далёких времён ей запомнилось, что отец любил рассуждать – о прочитанных им книгах, о том, что он видел вокруг себя, когда они гуляли в лесу, об истории и о науках, и в этих рассуждениях чувствовалась его собственная, живая мысль. Иногда же у отца была экстренная или ночная смена, и он приходил за полночь. Тогда мать делала всё сама, а Кирста старалась держаться подальше, чтобы невзначай не схлопотать подзатыльник. Она вообще всегда побаивалась матери, слишком громкой и тяжёлой на руку, и старалась держаться поближе к отцу.

А затем ссоры между родителями вдруг стали происходить всё чаще и чаще; обидные ярлыки выросли до уровня оскорблений; деловое молчание за обедом сменилось взаимным раздражением; исчезли совместные походы на каток, в гости, в театр. Кирста не понимала ничего из того, что происходило вокруг, так как только недавно пошла в школу, но зато прекрасно чувствовала, что совершается нечто жуткое. Обвиняющие крики родителей друг другу были пыткой, от которой у Кирсты раскалывалось сердце. От страха и тоски она часто плакала по ночам, боясь представить, что же будет дальше. Казалось, родители полностью забыли о ней, увлечённые своей злобой, и у Кирсты не хватало духу подойти хотя бы к кому-нибудь из них за ласковым словом. Она стала ещё больше сидеть дома, забывая о горе в сказках, и завела карточку в библиотеке. А затем всё вдруг кончилось. Папа уехал жить в другой дом, а в их с мамой квартире появился другой мужчина. Кирсте он не понравился: он же не был отцом, так зачем искать какую-то замену? Всё равно ужины перестали быть такими тёплыми, как прежде, и мать за непонятое правило в учебнике или выковыривание лука из котлет кричала всё так же, только не у кого теперь было искать утешения. Отец перед отъездом спросил только одно: “Ты хочешь остаться с мамой или со мной?”. Кирста… Кирста хотела, чтобы папа оставался с мамой.

Впрочем, их расставанье было не столь горьким, как для многих других детей в её положении: отец теперь жил всего лишь на другом конце района, и требовалось не более пятнадцати минут, чтобы перейти из одного дома в другой. Появившийся в квартире отчим не проявлял к ней враждебности, стремясь наладить сколько-нибудь миролюбивые отношения; по сути, Кирста никогда не видела от него зла, и держалась по мере возможности вежливо и равнодушно. По вечерам она часто ходила к отцу, несмотря на недовольство матери, что дочь не принимает новый уклад семьи – но с этим мать уже ничего не могла поделать.