— Однако нельзя позволить всем этим сложностям заслонить реальную историю, поведанную дневником. Кажется, он выпал из кармана убийцы, когда тот застрелился. Какой-то прохожий подобрал дневник на месте преступления и отдал помощнику окружного прокурора. Тот заявил, что запер дневник в сейф, где записи пролежали остаток ночи и большую часть следующего дня. Дневник попал к коронёру лишь поздно вечером. Мистер Стед уверяет, что коронёр был весьма недоволен. В сущности, Уотсон, — тут Холмс взглянул на меня, чтобы подчеркнуть важность своих слов, — коронёр обвинил помощника окружного прокурора в утаивании улики.

— Но для чего ему это, Холмс? Вы думаете, чтобы внести в дневник изменения?

— Минуту, — остановил меня Холмс и наконец достал из бездонного саквояжа ещё одну фотокопию.

На снимке виднелось множество клочков бумаги, и на каждом в разнообразных сочетаниях было начертано имя Фицхью Койла Голдсборо. На самых крошечных обрывках было только само имя, на более крупных оно повторялось, выведенное вокруг единой оси больше десятка раз. Кроме того, здесь были нарисованы звёзды и колёса, лучи и спицы которых образовывали штрихи в подписи Голдсборо.

— Зачем столько раз писать своё имя? — спросил я.

— Возможно, Уотсон, нужно иначе сформулировать вопрос: зачем кому-то столь усердно упражняться в написании одного-единственного имени?

— Чтобы набить руку? — предположил я.

— Превосходно! Итак, принимая во внимание, что почерк могли копировать и, разумеется, время, когда его пытались воспроизвести, — не говоря уже о совершенно прозрачной истории со сбитым с толку беднягой, вплоть до этого момента походившим на безумного короля Лира, который «зла терпит более, чем сделал сам» [33], — полагаю, у нас есть все основания подозревать заговор. Прибавьте к этим заключениям уверенность Голдсборо в том, что за ним следили.

— Но зачем вносить изменения в дневник, когда можно просто уничтожить уличающие пассажи?

— Добавить всегда легче, чем изъять, Уотсон. Особенно при том, что мистер Голдсборо любезно оставил в дневнике много пустого места. Любой заметил бы уничтоженные или вырванные страницы. Но если свести изменения к преувеличению того, о чём люди уже знают наверняка, можно создать самые необычные сценарии.

— Кто бы этому поверил? — спросил я.

— Здесь всё зависит от обстоятельств, дружище. Но если со времени убийства прошло больше года, и след уже наверняка остыл настолько, что его не взял бы даже миляга Тоби, ныне покойный [34]. Хотя я не люблю досужих домыслов, временами они, как Платоновы тени, способны отражать действительность [35].

Я откинулся на спинку стула, пытаясь как-то сжиться с чудовищностью преступления, на которое намекал Холмс.

— Что ж, Уотсон, — с улыбкой промолвил он (несмотря на поздний час, взгляд его серых глаз был бодр и проницателен), — вы сделали записи об итогах собственного расследования. Я хотел бы взглянуть, к чему вы пришли.

Сидя на скамейке в Центральном парке, я полагал свои наблюдения довольно важными. Теперь, сравнив их с дневником, который мне позволено было прочесть, я посчитал те умозаключения наивными и недальновидными. Тем не менее, кратко отчитавшись перед Холмсом о памятном визите в Сагамор-Хилл, я вручил ему записи. Он откинулся на спинку стула, раскурил трубку и провёл остаток вечера за изучением того, что я узнал о главных действующих лицах драмы. Когда я удалился спать, свет в гостиной всё ещё горел.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Полицейские методы

Хмурый воскресный день 29 марта не слишком-то подходил для прогулки в парке, которую Шерлок Холмс наметил для нас с миссис Фреверт. Настало время осмотреть при свете дня место убийства Филлипса. Итак, после раннего завтрака мы с Холмсом разыскали у отеля вездесущего Роллинза и велели ему отвезти нас к Национальному клубу искусств.

Миссис Фреверт ждала нас у входа, кутаясь в чёрную шубу. Холмс, усмехнувшись, сверился с часами.

— Нет ничего приятней — и необычней — пунктуальной женщины, Уотсон, — заметил он, когда мы вышли из автомобиля.

— О, мистер Холмс, — сказала Кэролин Фреверт. — Как я рада вновь видеть вас. Само ваше присутствие внушает мне такое чувство, словно мы уже приблизились к разгадке.

Мой друг улыбнулся и, указав своей эбеновой тростью на восток, объявил:

— Приступим.

Редкие прохожие, оказавшиеся в этот ранний час на улице, должно быть, принимали всю нашу компанию — миссис Фреверт в роскошных мехах, меня в длинном пальто, котелке и шарфе и Холмса в поношенном длинном плаще с пелериной и капюшоном и в дорожной шляпе с ушами — за тепло укутанную шайку.