Читаем Сборник эссе полностью

Отдаленность этого прошлого безошибочно определяется тем, что сделали бы в фантазии пациента с торжествующей ныне Мразью. Если «в другое время ее бы расстреляли» — значит, идеальная эпоха носит френч и курит немногословную трубку. Если бы Мразь «пороли на конюшне» — то идеальная эпоха танцует вальс Евгения Доги под патефон, прохаживается по дорожкам с солнечными зонтиками и, надев фуражки, массово имеет честь.

Особый эфир, кипящий в головах больных, проф. Инъязов именует Рокомпотом (сокращенный вариант мантры «Россия, Которую Мы Потеряли»). Еще недавно для тоскующих по эпохе трубки и френча требовалось отдельное определение. Но сегодня обе фэнтезийные вселенные постепенно сливаются в одну — вселенную сурового, но справедливого порядка, в которой был жив нравственный закон.

Я в последнюю очередь стал бы отрицать похвальные стороны эпох, послуживших прототипами этого фэнтези. В дореволюционной России действительно играли патефоны, а движущим мотивом прекрасных поступков нередко выступала честь. То же можно отнести и к России сталинской, в которой, если можно так выразиться, в дворянское достоинство возвели миллионы людей, ранее от чести отлученных. Глупо отрицать, что поступками многих из них руководила та же честь — только она называлась достоинством советского человека.

Однако воспроизведение этого ретро-платонизма в реальности, как учит практика, приводит лишь к тому, что упомянутая выше Мразь — на деле обычные дикари с повышенной способностью к социальной мимикрии — переодевается во френчи или эполеты, после чего продолжает в том же духе.

В реальном прошлом бок о бок с осанистыми мужчинами и целомудренными женщинами неизменно проживали люди, далеко опережавшие идеалистов в соблюдении должной стилистики, но жившие согласно своему страшненькому представлению о прекрасном. И во всякий затянувшийся период благополучия они, в полном соответствии с законами физики и пословицей, всплывали на поверхность всякого социального строя.

Уже в девятнадцатом столетии социолог Н.В.Гоголь наблюдал богатство типов, добившихся неиллюзорного успеха путем жесткого соблюдения внешних приличий. Его городничий, что не вызывает сомнений, исправно ходил в церковь, помирал от Петросяна и пристроил себе сауну со взяток; судья в свободное от щенков время читал Духовную Литературу, а Значительное Лицо из «Шинели», хотя был промискуитетчиком и офисным садистом, наверняка смотрелся благороднее и бакенбарднее, чем любой современный апологет эполет. Они, как известно из того же классика, стяжали нехилый профит даже на борьбе с коррупцией — поскольку уютно боролись с Явлением, а не с проявлениями.

Когда эти мастера имитации набирают критический удельный вес в верхних слоях общества, от всех устоев последнего остается ничего не значащая шкурка. В дальнейшем она неизбежно рвется, позволяя очевидцам ужасаться тому, что «Святая Русь слиняла в три часа» или что «Советские люди вдруг пошли в бандиты и проститутки». Настоящая Святая Русь никуда не слиняла, да и настоящие советские люди ни в какие бандиты не пошли — просто и первую, и последних к моменту катастрофы имитаторы уже давно оттеснили в глубинные слои жизни. Линяло же и меняло цвет энтропийное нечто — в результате чего первым революционным премьером России оказался князь из Рюриковичей, целых три гимна разного содержания наваял потомственный дворянин, а борьбу с проклятым большевизмом, когда пришло его время, возглавили многолетние члены КПСС.

В этом контексте особо опасным представляется мечта многих ретро-платоников реконструировать совсем уж воображаемое прошлое — дохристианскую Ведическую Русь. Поскольку науке пока неизвестен способ превращения нормальных современных замруководителей департаментов в русоволосых атлетов, живущих По Прави, а вечнохудеющих ведомственных теток — в рожающих ежегодно жен малопорочных, всё, что удастся навязать этой социальной группе, окажется лишь большим числом фолк-элементов в одежде, досуге и методах гнобления окружающих.