Читаем Савва Морозов полностью

Но вот какой парадокс: писали о нем чрезвычайно много, однако никогда, ни единого раза, не давали сколько-нибудь полного очерка о его личности. Публичность создает эффект кажущейся простоты. Вот и получается: вместо цельного характера — тут эпизод, там жест, здесь острое словцо… Одним словом, калейдоскоп, множество блёстких мелочей — и никакого единства. Морозов как будто рассыпается на сотню ярких стекляшек из разбитого калейдоскопа. Словно каждому собеседнику, наблюдателю, знакомому он представлялся тем, что тот хотел видеть, и даже одаривал пестрыми, запоминающимися ярлычками собственной личности, но вглубь, кажется, никого не пускал. Так и остался в памяти современников коллекцией забавных ярлычков, порой противоречащих один другому. А то, что было внутри, то, что двигало личностью Морозова, быть может, имело мощь страшную и трагическую, но крайне редко выходило наружу. Савва Тимофеевич позаботился о том, чтобы никто не понимал его мотивов и действий до конца, чтобы никто не сумел расшифровать тот холодноватый ребус, который представляла собой его личность.

На публике С. Т. Морозов сознательно играл разные роли, соответствовавшие моменту, использовал приличествующую случаю тактику поведения. Александр Николаевич Серебров, находившийся с Морозовым в приятельских отношениях, наблюдавший его в самой разной обстановке и к тому же от природы наделенный редкой проницательностью, отмечал: «Я смотрел на него и удивлялся его способности к перевоплощениям: чудаковатый купец у себя на Спиридоньевке, министр — в конторе, лирический рассказчик в лесу; здесь, на фабрике, он в своей засаленной куртке, картузе и охотничьих сапогах был похож на энтузиаста-изобретателя из слесарей. Руки в смазочном масле, глаза жмурились от удовольствия, монгольские скулы лоснились от пота».[71]

Савва Тимофеевич менял личины таким образом, чтобы они точно соответствовали окружавшей его обстановке. Крупный литератор Марк Александрович Алданов писал: Морозов «позавтракал в одной из столовых с главными служащими… Он все время чувствовал… точно играет, почти так же похоже, как Станиславский играл доктора Штокмана или Москвин царя Федора Иоанновича… Морозов… вспомнил, что по делу надо побывать у очень высокопоставленного лица… С ним, как, впрочем, и со многими высокопоставленными людьми, Морозов говорил опять по другому: старым, делано-купеческим языком, с обилием «слово-ериков», — ни один богатый купец в Москве давно так не говорил». Таким же «купецким» языком Савва Тимофеевич нередко говорил с новыми знакомыми, а также с теми, кому не слишком доверял; при этом он мог вполне успешно притворяться человеком простым и необразованным. Известный прозаик и публицист Александр Валентинович Амфитеатров отмечал: «Пред людьми, которых он не совсем раскусил и потому не очень-то им верил, Савва любил прикидываться простачком и иногда шутовал в этом направлении столь искусно, что совсем одурачивал актерскими шалостями своими даже и весьма неглупых, и не лишенных житейского опыта, людей».[72] По словам журналиста Н. О. Рокшанина, спектр образов, примеряемых на себя Морозовым, был чрезвычайно широк: «то «рубаха-парень», способный даже на шалость, то осторожный, деловитый коммерсант-политик «себе на уме», который линию свою твердо знает и из нормы не выйдет — ни Боже мой!».

Этот человек — мастер масок. Он придумывал их необыкновенно быстро, с поразительной силой интуиции, скоро менял и всякий раз расставался с очередной маской без сожалений. Ни к одной из своих масок он не прирос. А за масками оставалась хорошо промороженная тьма, в которой изредка появлялись костерки, гуляли редкие пятна света и еще того более редкие сгустки тепла. Показать такое даже очень близким людям чрезвычайно трудно. Может быть, и хорошо, что Морозов за своими многочисленными масками так и остался неузнанным. Кое-что проницательные люди умели заметить. Однако сумма личности его осталась неразгаданной.

Те, кто писали о Морозове, рассказывали главным образом о его деятельности — революционной, меценатской, предпринимательской. Деятельность его — да, на свету. А сам он до сих пор не вышел из тени.