— Вот ваши полномочия, Корбетт. Вам предстоит расследовать обстоятельства смерти Дюкета и через меня докладывать обо всем королю. Понимаете?

Корбетт взял свиток и кивнул:

— А где же книги, записи?

— Вы о чем?

— Ну, оба были торговцами. Должны же у них быть приходно-расходные книги, в которых записаны заключенные сделки.

— Нет, — отрезал канцлер. — В книгах Дюкета нет ничего интересного, а книги Крепина исчезли через несколько часов после его смерти! — Он помолчал. — Что-нибудь еще?

Корбетт покачал головой.

— Отлично, — улыбнулся канцлер. — Тогда желаю успеха. — Барнелл тут бы и закончил аудиенцию, если бы не невозмутимость молодого чиновника. — Поручение опасное, — предостерегающе добавил он. — Придется нырять в черные омуты, и как бы ил с водорослями не утащили вас на дно!

3

Большую часть дня Корбетт провел в Суде королевской скамьи, прощаясь с чиновниками. Он отлично понимал, что тосковать по нему не будут. Здесь он всем чужой, у него много приятелей, но мало друзей, и его новое назначение ни у кого не вызывало ни любопытства, ни вопросов. Чиновников то и дело посылали с разными поручениями — то за пределы Англии, то, что менее приятно, с проверкой в какое-нибудь из королевских поместий, а то и вовсе месить грязь в Эйре ради отправления королевского правосудия.

Взяв кое-что из своих вещей, хранившихся в небольшой кожаной сумке в архивной палате, он завязал их в узелок: несколько монет, кольцо покойной жены, прядь детских волос, ложку, выточенную из коровьего рога, и письменные принадлежности.

Барнелл приказал немедленно приниматься за дело, и Корбетт не стал медлить. Он подумал было, не подать ли прошение в казначейство о выдаче ему денег, но потом решил, что это слишком хлопотно. Тамошние чиновники на редкость подозрительны, особенно насчет своего брата. Придется долго ждать, пока прошение будет рассмотрено, а потом ему выдадут столько, что он пожалеет о своей затее. Нет, решил Корбетт, поплотнее завернувшись в плащ, лучше взять собственные деньги у ювелира в Чипсайде, а потом представить Барнеллу отчет о расходах. В конце концов, не в деньгах загвоздка, ведь у него неплохое жалованье, да и дом в Сассексе давно продан. Зачем нужен дом, если нет семьи? Покидая Вестминстерский дворец, Корбетт постарался прогнать прочь печаль. По отметке на свече, горевшей в железном гнезде на одной из скамей, он понял, что уже три часа пополудни. Толпа понемногу расходилась — тяжущиеся со связками документов, довольные или раздраженные стряпчие, приставы в разноцветной одежде, сопровождавшие скованных между собой преступников из зала суда в тюрьмы Тан, Маршалси или Ньюгейт.

Корбетт благополучно миновал всех и оказался на берегу реки. Несмотря на непогоду, он решил нанять барку, и самый уродливый лодочник, какого ему когда-либо приходилось видеть, настойчиво предлагал ему знакомство с лучшими красотками из публичного дома, где сам побывал накануне. Наконец, наслушавшись о плотской жизни лодочника, продрогший и промокший Хью добрался до причала Квиншита и направился в сторону собора Святого Павла. Последние торговцы, уличные продавцы угрей и водоносы отчаянно старались выжать хоть немного денег из редких припозднившихся прохожих. Улицы пустели. Дети разбегались по домам. Подмастерья, закончив работу, зажигали фонари, как то было предписано отцами города.

Город готовился к ночи, и Корбетт вспоминал слова Барнелла о старых язвах, набухающих гноем. За пенни он купил у булочника последнюю буханку и, запихнув в рот кусок хлеба, зашагал по Рыбной улице, обходя лужи и кучи мусора и стараясь побыстрее миновать вонючие рыбные ряды. Мимо прогромыхала пустая угольная телега с черным как дьявол возницей, довольным дневной выручкой. Пришлось Корбетту подняться на крыльцо, чтобы ее пропустить, и он заметил на другой стороне улицы одинокую фигуру с колодками на руках и тухлой рыбиной на шее. «Ловкач из торговцев рыбой, — решил Корбетт. — Поймали свои же или городские власти на продаже тухлятины, вот и приговорили к публичному осмеянию».