Читаем Саламанка полностью

Благородный идальго получал честь в наследство от предков, сражавшихся за веру. В отсутствие мавров сражаться на родине было не с кем, и ему приходилось искать врага в Америке, вставая под знамена Эрнана Кортеса, или в Нидерландах, записываясь в полки ветеранов герцога Альба. Однако многие все же оставались в Испании, женились, заводили детей, которым передавали жалованные грамоты (исп. executoria), обычно хранившиеся в обитых железом кожаных сундуках. Написанные на пергаменте, украшенные множеством гербов, эти документы подтверждали статус и, помимо уважения, гарантировали освобождение от налогов, право избежать долговой тюрьмы, а в случае смертного приговора позволяли взойти на плаху, избежав позора виселицы.

Идальго трепетно охраняли внешние атрибуты, которые в глазах окружающих свидетельствовали об их статусе и, независимо от материального положения, утверждали превосходство над низшими сословиями, то есть крестьянами, ремесленниками, купцами, даже самыми богатыми. Испанцы презирали ремесло, но работа на земле не считалась унизительной и потому вполне подходила рыцарю, лишенному войны. Впрочем, большинство из них пользовалось трудом наемных землепашцев. Наследуемые участки, как правило, не отличались большими размерами, зато приносили скромный доход. Трудности в повседневной жизни могли сравниться с тяготами военных походов, и преодолевать их означало то же самое, что бороться с врагом на поле боя.

Типичный идальго владел маленькой усадьбой, обитая в доме, единственным украшением которого служил фамильный герб. Вырезанный на камне и помещенный на видное место – над входом в дом – он рекомендовал хозяина жилища более убедительно, чем ветхие пергаменты. Более традиционный тип идальго описан не лучшим представителем этого класса Эстебанильо Гонсалесом, с легкостью сменившим шпагу на перо сатирика. Рассказывая о предках, этот не слишком благородный рыцарь прежде вспоминал отца, «которого постигло несчастье, коснувшееся всех его детей как наследие первородного греха. Он был идальго – все равно, что поэт, поскольку в этом положении почти нет шансов избежать вечной бедности и ее верного спутника голода. Его жалованная грамота никогда не доставалась из сундука; никому не приходило в голову тронуть старый измятый пергамент, чтобы не запачкать потрепанную ленточку; даже мыши ее не грызли, опасаясь погибнуть из-за чистоты».

Возвышенный голод идальго, как говорил Сервантес, мучил всех, кто отказавшись от земли, приходил в город, в надежде отыскать средства к достойному существованию.

Немногим из горделивых бродяг удавалось поступить на службу к знатным сеньорам или стать защитником богатой дамы, за которой полагалось ходить повсюду. Большинство же доводило себя до крайней нищеты, поскольку, не желая работать, перебивалось милостыней, а порой выживало благодаря воровству слуги, наличие которого для идальго было обязательным.