Читаем Саддам Хусейн полностью

Чтобы убедить своих подданных, что его решение воевать было принято ими самими, образ и голос Хусейна стали вездесущими на всей территории Ирака и при любых повседневных занятиях. У иракского народа не было никакой возможности избежать чрезмерного присутствия «президента-воина» с того момента, когда они заглядывали в утреннюю газету, затем по дороге на работу и до вечерней семейной встречи перед телевизором или у радиоприемника. Они видели его на передовой рядом с ракетными установками, видели его отечески обнимающим малышей, видели в ипостаси государственного деятеля, встречающегося с главами государств, в роли полководца, обсуждающего военные планы, в обличий трудолюбивого чиновника в сверхмодном костюме, в образе простого крестьянина, помогающего фермерам убирать урожай с серпом в руке. Его портреты до такой степени наводнили страну, что возник популярный анекдот о том, что население Ирака составляет на самом деле 28 миллионов: 14 миллионов иракцев и 14 миллионов портретов Саддама Хусейна. Школьники пели хвалебные гимны и декламировали оды, прославляющие жизнь под «благодатным солнцем Президента-Главнокомандующего». Статьи в газетах и научные труды начинались и заканчивались подобострастным прославлением «великого героя, бесстрашного командира, мудрого политика», «чье имя будет вписано золотыми буквами в анналы истории». Члены Национального собрания, раболепного иракского парламента, собственной кровью подписывали клятву верности Саддаму Хусейну.

Культ личности не был уникальным явлением на Ближнем Востоке. В этом регионе, где лидеры часто имеют большее значение, чем государственные институты, феномен очередного «Государство — это я» — отнюдь не чужеродное вкрапление. И все же Хусейн довел эту традицию до невиданных высот пропаганды и подневольного подхалимажа. Он был одновременно и отцом нации, и ее славным сыном, яростным воином и мудрым философом, радикальным революционером и образцом правоверного мусульманина.

В этом последнем качестве Хусейн проявил себя как человек на все времена. Напялив на себя одежды религиозного благочестия, этот абсолютно светский и современный лидер, дотоле один из самых стойких поборников мирской идеологии, стал изображать из себя образцового магометанина. Иранские обличительные инвективы, направленные против Баас, говорил он, совершенно необоснованны. Партия не только ничего не имеет против религии, но, напротив, «черпает свой дух на небесах». Ислам и арабский национализм неразделимы, утверждал Хусейн, и любая попытка их разделить равнозначна применению идей Шуубии к современным условиям (Шуубия — течение в исламской истории, возникшее в Иране и отрицающее культурное превосходство арабов). Кто, кроме арабов, страстно уверял он, «нес и защищал знамя ислама, пока он не распространился до самых отдаленных уголков земли, включая ту землю, по которой сейчас ходит Банисадр?» И кто мог лучше воплотить в своей личности эту бессмертную связь между исламом и арабским национализмом, чем он, Саддам, прямой потомок пророка Мухаммеда?

Следовательно, рассуждал Саддам, невероятно, чтобы истинное исламское движение было враждебно арабскому национализму и лично ему. То, что Иранская революция проявляла такую необузданную враждебность, заставляло серьезно сомневаться в его исламских притязаниях. На самом деле, полагал он, муллы были заинтересованы отнюдь не в распространении исламских идеалов. Скорее ими двигало желание повернуть ход исламской истории, зачеркнуть битву при Кадисии (635 год н. э.), где малочисленная арабская армия поставила на колени мощную Персидскую империю и заставила ее принять ислам. Чего не понимают современные «шуубисты» в Тегеране, предупреждал он, так это того, что «когда столкновение является патриотическим и национальным долгом, мы будем непоколебимы». Должна состояться вторая Кадисия, и потомок Пророка, Саддам Хусейн, заменит великого мусульманского военачальника прошлого, Саада ибн-Али-Ваккаса, чтобы преподать персам урок истории.