Саддам Хусейн надеялся, что быстрые, ограниченные, но все же активные действия убедят иранский революционный режим отказаться от попыток его свергнуть. Проявляя сдержанность, он как бы сигнализировал о своих оборонительных целях и о намерении избежать тотальной войны в надежде, что Тегеран ответит тем же или, может быть, даже захочет достигнуть соглашения. Как говорил Тарик Азиз:

— Наша военная стратегия отражает наши политические цели. Мы не хотим ни разрушать Иран, ни навсегда его оккупировать, потому что эта страна — сосед, с которым мы всегда будем связаны географическими и историческими узами и общими интересами. Поэтому мы полны решимости избегать любых необратимых действий.

Это стремление принимать желаемое за действительное привело к тому, что Хусейн не понял, как следует вести такую войну. Вместо того, чтобы приказать своим войскам наступать до тех пор, пока позволяли их возможности, он добровольно сдержал их продвижение через неделю после начала военных действий и объявил о желании вести переговоры о соглашении. Это нежелание использовать первоначальные военные успехи Ирака привело к ряду печальных последствий, которые, в свою очередь, изменили весь ход войны. Оно спасло иранскую армию от решительного поражения, обеспечило Тегерану выигрыш во времени для реорганизации и перегруппировки и оказало удручающее действие на боевой дух иракской армии и, следовательно, на ее боевые операции. И самое главное, робкое вторжение Ирака не поставило под угрозу революционный режим и не утихомирило аятоллу Хомейни.

Разумеется, большинство правительств дали бы достойный отпор вооруженной иностранной интервенции, но революционный режим, подвергшийся нападению, естественно, должен был отреагировать еще яростнее, поскольку он не достиг еще стопроцентной легитимности и имел множество внутренних врагов. История показывает, что нападение на нестабильное гражданское общество, к тому же охваченное революционным пожаром, имеет тенденцию объединять сограждан, ибо внутренние враги ему представляются менее опасными, чем внешние. Как и французы, почти на два столетия раньше, иранцы направили национальный и религиозный пыл на сопротивление внешней угрозе. Вместо того чтобы стремиться к скорейшему примирению, власти в Тегеране воспользовались нападением Ирака, чтобы спешно уладить свои внутренние конфликты, притупить борьбу за власть в своих собственных рядах и подавить сопротивление своему режиму. В результате Хусейну пришлось заплатить гораздо более высокую цену за ту ограниченную оккупацию, на которую он рассчитывал. Впрочем, он и сам откровенно признал через месяц после начала военных действий, когда, казалось бы, добился несомненного успеха:

— Несмотря на нашу победу, если вы сейчас меня спросите, нужно ли было вступать в эту войну, я скажу: лучше бы мы ее не начинали. Но, к сожалению, у нас не было другого выхода.

Ему следовало бы придерживаться общеизвестной мудрости и не развязывать войну с государством, где произошла революция. Но поскольку Саддам считал, что его политическое будущее под угрозой, он не проявил тут особой проницательности. Впоследствии ему пришлось дорого заплатить за свою недальновидность.

Глава восьмая. Саддам Хусейн и Аятолла Хомейни

Еще с тех пор как в конце XVIII века война превратилась из состязания профессиональных армий в столкновение между народами, ведение ее стало во многом зависеть от состояния национального духа. Никакой режим не может выдержать длительной войны, если значительная часть народа ее не поддерживает и не готова на любые жертвы.

Саддам Хусейн это всегда понимал. Он рассчитывал, что иракский народ можно сплотить вокруг дела, чрезвычайно важного для нации. Но у него не было иллюзий относительно желания народа идти на любые жертвы ради сохранения его личной власти. Война с Ираном возникла прежде всего из-за враждебности между Хусейном и Хомейни, и уже поэтому не приходилось надеяться на поддержку иракского народа, тем более шиитского большинства. Экспорт иранской исламской революции не угрожал Ираку как национальному государству. Наоборот, престарелый аятолла объявил Хусейна и руководство Баас «врагами общества». У Хомейни не было территориальных претензий к Ираку. Он всего лишь хотел заменить «неверных» вожаков в Багдаде благочестивым ортодоксальным руководством.

И Хусейн не считал, что его репрессивный государственный механизм достаточен для мобилизации страны для изнурительной войны, которую он развязал впервые в современной истории Ирака. Он слишком хорошо знал, что террор может заставить людей выйти на улицы с фантастическими лозунгами в поддержку режима, но он не сможет заставить их доблестно сражаться на войне вдали от своей собственной территории. Когда разразилась война с Ираном, необходимо было убедить иракцев, что они воюют за правое дело.