…Друг мой милый! Что это так горько на душе? Кажется, горы, горы камня навалено на тебя! И нет у тебя силы вздохнуть свободно и легко… Или уже бедная грудь стала больной-пребольной, что уже не может дышать свободно? Или недобрые люди сковали тебя цепями железными по рукам и ногам, а тебе венок терновый надели?

“Господи! Господи! — воскликнул я в исступлении. — Или Ты все это видишь, или Ты жалеешь меня?!” — Сказав это, я упал к Его ногам. Но мне стало еще страшнее, когда я увидел, что Он — босой и вот гвоздиные раны на Его ногах…

“Господи! Господи! Кормилец Ты наш, — шептал я у Его ног, — и Ты все так ходишь, не имея где главы приклонить”…

Он тихо положил Свою руку мне на голову и сказал: “Теперь Я хожу больше, потому что люди забыли Евангелие, надо же им напомнить”… (Из Пролога).

Поистине в двадцатый век, век атома и культуры, люди забыли святое Учение Христа, Господа нашего. И не только забыли, но категорически отвергли как отжившее, как даже сугубо вредное, опасное…

…Отец и мать строго наказывают бабушке: “Смотри, старая, за ребенком, ходи за ним, но о Боге ему — ни слова! Испортишь нашего ребенка, искалечишь”… И бедная бабушка ходит за родным ребенком, жалко его ей, любит его всей душой, но вот сказать ему о том, что ей дороже всего на свете и что ребенку полезнее всего на свете, она не может. Поэтому и плачет она часто украдкой, молится, чтобы дитя не видело. Разве от него что утаишь?

— Бабуля, бабуленька, — спрашивает ребенок бабушку, — ты опять нынче плакала?

— Нет, милый касатик, — отнекивается она, — я не плакала.

— Нет, ты плакала, бабуленька моя милая, — шепчет ребенок и нежно обнимает сухую шею старушки белыми пухленькими ручками, — я знаю о чем ты плачешь.

— О чем же я, Коленька?

— Обо мне ты плачешь, о моих папе и маме.

— Кто тебе, милый, сказал это?

— А я сам знаю… — и ребенок долго-долго смотрит старушке в глаза. Его умные, ясные детские глазки затмились печалью. Вот-вот из них, как из туманного облачка, выкатится слезочка… И эта слезочка делается больше и больше, вот она уже готова сорваться с длинных ресниц ребенка… И тут Коля роняет свою бедную головку на грудь бабушки и тихо рыдает…

— Успокойся милый мальчик, успокойся, — шепчет сквозь слезы бабушка. Она нежно-нежно целует Колю в пылающую щечку, и сама плачет…

О, эти старческие слезы! О, Боже! Боже Праведный! Не будут ли они подобны тайне Крещения, освящающей невинное дитя от родительской скверны?..

О, Господи, Сыне Пречистой Девы! Когда же Ты придешь к нам, чтобы пожалеть наших бедненьких детей?..

Да, светлые “звезды” падают с неба… Наши премилые старушки, старички, матери духовные, духовные отцы умирают, уходят от нас навсегда, и мы остаемся совсем круглыми сиротами. И самое “небо” скрылось от нас, светлая и радостная Церковная жизнь удалилась от нас… Храмы запечатались железными замками и… ЖЕЛЕЗНЫМИ СЕРДЦАМИ… А те, которые остались открытыми, в них уже нет “тихого сияющего неба”, а царствует страшная сугубая суета, страх и алчное лицемерие…

ПРОЛОГ