Читаем Ружье полностью

— Так о чем же твоя диссертация?

— Не все ли тебе равно?

— Спокойной ночи, Синди. Я пошел.

— Правильно, бросай меня, когда мне плохо!

— Синди…

— Она же о тебе, ты сам мне подсказал эту тему! А теперь иди домой. Тебе ведь наплевать, что я тебя так люблю, что думаю о тебе день и ночь и даже решила написать о тебе диссертацию. Так что давай, ступай с Богом, мне тоже плевать!

— О Господи! — сказал Клинг.

— Вот именно. О Господи!

— Расскажи мне о диссертации.

— Тебе действительно интересно?

— Еще как!

— Ну-ну, — сказала Синди. — На мысль о ней меня навел фильм Антониони. Помнишь там фотографии?

— Какие фотографии?

— Там в одном эпизоде герой увеличивает черно-белые снимки, чтобы понять, что же все-таки произошло.

— Помню.

— Так вот, я подумала, что в основе этого лежит неудовлетворенное детское желание подсмотреть акт.

— Что, что?

— Совокупление отца и матери.

— Если ты будешь говорить о сексе, я лучше пойду.

— Я серьезно.

— Извини, тогда продолжай.

— Любовная сцена — загадка для ребенка, — сказала Синди. — Он может наблюдать ее изо дня в день, совершенно не понимая, что происходит. Фотограф в том фильме, если ты помнишь, сделал в парке множество снимков целующейся парочки. Ты помнишь или нет?

— Помню.

— Что является символическим отображением созерцания ребенком полового акта. Женщина молода и хороша собой, ее играла Ванесса Редгрейв, — именно такой и воспринимает ребенок мать.

— Ребенок видит в матери Ванессу Редгрейв?

— Молодую и красивую женщину, Берт! Ей-богу, если ты будешь…

— Извини, я просто так. Давай дальше.

— Я говорю более чем серьезно! — сказала Синди и взяла из инкрустированной шкатулки сигарету. Клинг дал ей прикурить. — Спасибо, — сказала она и выпустила струйку дыма. — О чем я?

— О молодой и красивой матери.

— Вот-вот. Именно так воспринимает ребенок мать, он видит в ней молодую и красивую девушку, на которой хотел бы жениться сам. Ты ведь слышал, как дети говорят, что хотели бы жениться на мамочке?

— Слышал.

— Ну вот, женщину в парке играет молодая и красивая Ванесса Редгрейв. А мужчина гораздо старше ее, у него в волосах седина. В фильме это даже как-то подчеркивается. Точно не помню, но фотограф, кажется, говорит, что ее любовник слишком стар для нее. Понимаешь?

— Ты хочешь сказать, что он — воплощение отца?

— Именно. А значит, эпизод в парке, когда фотограф снимает любовников, можно истолковать как наблюдение маленьким мальчиком любовной сцены между матерью и отцом.

— Здорово.

— Фотограф не понимает, что происходит. Он свидетель соития, но смысл происходящего ускользает от него. Вот он и начинает увеличивать снимки. Так мальчик прокручивает воспоминания, восстанавливая детали, чтобы понять, что к чему. Но чем больше он вглядывается в увеличенные фрагменты, тем больше недоумевает, пока наконец на одном из увеличенных снимков не различает пистолет. Обрати внимание: пистолет!

— Да, пистолет, — сказал Клинг.

— Думаю, ты и без меня знаешь, что у психологов пистолет — это устойчивый символ.

— Чего?

— Сам знаешь чего, — сказала Синди.

— Надо же! — удивился Клинг.

— Да! И подчеркивает, что основа всего этого — эдипов комплекс. Фотограф у Антониони обнаруживает, что пожилой мужчина умер. То есть с ним самим случилось то, что в мечтах мальчика происходит с его отцом. Тогда мать будет принадлежать одному ему, понимаешь?

— Да.

— Вот это и навело меня на тему детектива как вечно подглядывающего. В этой части фильма нагнетается напряжение. Герой разгадывает загадку, а стало быть, его можно считать детективом. Ты согласен?

— Ну, в известном смысле…

— Конечно, он детектив, Берт. По мере того как он увлекается расследованием, загадочный элемент усиливается. А кроме того, есть вполне реальный труп. Остается только выяснить, убийство это или нет. Но Антониони отбрасывает его, потому что заинтересован в другом…

— Кого отбрасывает? Труп?

— Нет, не труп. Собственно, труп он тоже в каком-то смысле отбрасывает, но я имела в виду загадочный элемент. — Синди подозрительно посмотрела на Берта. — Ты опять надо мной издеваешься?

— Да, — ответил он с улыбкой.

— Не будь таким умником, — сказала она и тоже улыбнулась. Клинг счел это добрым знаком. — Я хотела сказать, что Антониони отбрасывает таинственность, когда она сослужила свою службу. Он делал фильм об иллюзии и реальности, об отчуждении и так далее, поэтому его не интересует, кто убил, почему и прочая чепуха.

— Прекрасно, — сказал Клинг, — но я по-прежнему не могу сообразить…

— Вот мне и показалось, что уголовное расследование чем-то напоминает детское желание понять соитие…

— Это гениально, Синди. Как ты только до этого додумалась!

— Подожди минутку!

— Ладно, я слушаю.

— Я тебя заинтриговала, а? — спросила она и снова улыбнулась.

Еще один добрый знак, подумал Берт и сказал:

— Продолжай!