Читаем Руны и зеркала полностью

Ладно, теперь надо думать о том, как бы не случилось еще чего похуже. Пилот меня не увидит, а коли и увидит, не до того ему сейчас, чтобы много думать о пестром лоскутке возле его сапога. Сапоги, к слову, были знатные, офицерские. Но всё же лучше пробраться под сиденье. Хоть и страшно было приближаться к краю, Гюда совладала с собой, торопливо переползла к другому тросу. Подумав, развязала фартук и привязалась им туго-натуго – вдруг он опять начнет крутить в воздухе петли колесами вверх?

Но пилот, похоже, ни о чем таком и не думал. Аэроплан бежал прямо, как лошадь по тракту, пилот насвистывал сквозь зубы, потом начал напевать. Сначала что-то господское – по-французски, озорное и затейливое, затем «Соловья» и «Мою дорогую». Чудно: Гюда знать не знала, что за человек ее везет. Лица не разглядеть, даже если перебраться вперед. Голос вроде молодой, так среди пилотов стариков и не бывает.

Сперва она гадала, что будет делать, если аэроплан приземлится в Дании, где томте называются «дворовыми» – помнят ли они древний язык, сумеет ли она с ними договориться хоть как. А что если в Россию или Францию?.. Потом она так замерзла, что стало не до гаданий, и только молила светлые и трисветлые силы, чтобы окаянный летун поскорее спустился обратно в сентябрь из ноября.

Всему когда-нибудь приходит конец. Колеса аэроплана ударились о землю, полет сменился тряской – довольно заметной тряской. Наконец остановился. Дергая узел закоченевшими пальцами, Гюда услышала, как ее пилота приветствуют, на понятном языке, не на русском или немецком. Здесь – где бы это ни было – его хорошо знали, называли Оскаром. Потом подошел кто-то еще, и пилот выскочил из кабины. Гюда влезла вверх по косо натянутому тросу – как раз вовремя, чтобы увидеть, как они обнимаются.

– Оскар!

– Энок! Четыре часа три минуты – не рекорд?

– Рекорд глупости. Впрочем, этот рекорд мы побиваем каждый день.

– Ругаешься? За что?

– Сам подумай. Три дальних перелета за три дня с перерывом на высший пилотаж. До утра подождать не мог?

– Утром обещали дождь и ветер.

– А больше уж дней не будет?.. Идиот, – припечатал старший, но это модное слово у него не было обидным, так батюшка Гюды иногда звал дурнями ее братцев. – Себя не жалеешь – машину пожалей.

– Ничего. Она у меня молодец…

Теперь Гюда разглядела пилота по имени Оскар. Он был красавцем, даже брызги моторного масла красоту не портили. Кудрявый чуб, глаза чуть раскосые, нос длинный и ноздри тоже вырезаны наискось, – с лица похож на лесного оленя, если бы тот превратился в человека. Второй, которого Оскар называл Эноком, а один из усатых самолетных слуг (механиков, говорил Ниссе) – господином директором… этот не красавец, и одет обыкновенно. А держится – как будто у него на плечах невидимый груз, тяжелый, но дорогой, и другие этот груз всё же видят, уступают ему путь. Непростой человек.

– …Уделишь мне место в ангаре?

– В каком ангаре? Едем на фабрику. Хочу, чтобы Самуэль посмотрел усиление корпуса. Мне вовсе не надо, чтобы с увеличением мощности мои машины начали разваливаться в воздухе…

Да уж, подумала Гюда, сползая по тросу вниз и дрожа от запоздалого испуга. До этих слов мне не приходило в голову, что повозочка немного хлипкая для пятидесяти лошадей. Мои машины, сказал он? Сколько же у него аэропланов – три, четыре? Или целая дюжина?

Да, здесь всё еще была Швеция, только вечерний воздух чуть теплее. И морем пахло с другой стороны, с запада, а не с востока. Самолет привезли в занятное место – город не город, хутор не хутор. Было здесь два или три длинных приземистых дома, похожих на риги, назывались «цеха», и еще сколько-то домов поменьше. В одном из цехов его и оставили.

Гюда спросила себя, страшно ли ей, хочется ли домой. И тут, пожалуй, стало страшно, потому что домой не хотелось. Дом ее был здесь, возле этой деревянной господской игрушки. Прежняя жизнь оборвалась и улетела, началась новая, непонятная.

Нехорошо вышло с родителями, надо будет послать к ним галку или скворца. Но, может, и к лучшему, что не пришлось просить разрешения. Гюда попыталась сложить в уме слова, которые сказала бы им. Безнадежно помотала головой и решила подумать о чем-нибудь попроще. Например, о том, где она будет жить.

Когда затихли людские шаги, она выбралась из аэроплана, огляделась. Мусор на полу – опилки и стружки, не тут наструганные, а приставшие к башмакам людей. Лампы – электрические груши в жестяных воротниках – не горят. Пахнет бензином и маслом, а из-за дальней двери – свежим деревом и краской.

Ночь не спешила, сквозь окна пробивалось достаточно света. За дверью был зал, и там лежали на огромных столах, стояли наклонно деревянные решетки, ладно собранные и покрытые лаком. Нехитро было признать в них крылья аэропланов, только еще не обтянутые полотном. Крылья для трех аэропланов. И не все одинаковые, одни побольше, другие поменьше.

Гюда подняла голову, осмотрела балки, что поддерживали широкий двускатный потолок. В крайнем случае можно устроиться наверху, вон в той клетушке, например… но всё же это было неуютное, нежилое место.