Читаем Ромашка полностью

— Курите… — генерал рассеянно вынул из кармана пачку «Катюши» и положил на стол.

Но Горяев вынул папиросу из своего портсигара.

— Ну что ж, сниматься умеет девица, — сказал генерал. — Очень у нее по–разному получается.

— Да, она прекрасно владеет своим лицом, умеет буквально перевоплощаться.

— Перевоплощаться… — хмыкнул генерал. — Этими перевоплощениями перед объективом аппарата меня не удивишь. Ведь любая девчонка, поступающая в киноинститут на актерский факультет, представит такие фотографии, что только ахнешь! Нет, я хотел бы посмотреть, как она перед гестаповцами будет перевоплощаться.

Горяев молча положил перед генералом газету с маленькими, еще сырыми фотографиями и подал ему лупу в медной оправе.

— Ого! — воскликнул генерал, как только увидел на фотографии девушку, стоящую под руки с двумя офицерами. — Это тоже она, Оксана?

— Она.

— Молодец! Ничего не скажешь. Правда, офицеры — не гестаповцы, а летчики, но это уже снимок настоящий…

— Гестаповец был рядом, — сухо улыбнулся Горяев. — Он фотографировал. А вот он сам во всем своем великолепии. Некий оберлейтенант Герман Маурах.

Подполковник пододвинул генералу еще несколько маленьких фотографий. Толстое стекло лупы увеличило фигуры на одном из снимков, и перед глазами генерала предстал гестаповец Маурах, целящийся из пистолета в затылок старика. Кресло заскрипело под генералом. Слегка побледнев, он поправил очки на носу и, стиснув зубы, начал внимательно, одну за другой, рассматривать сквозь лупу фотографии.

Наконец он отложил лупу в сторону, вынул платок и протер стекла очков.

— Какой мерзавец, какой потрясающий мерзавец! — произнес генерал тихо. — Это… Признаюсь, я не могу понять. Это какое–то болезненное любование своим зверством. Людоед!..

— Это — садизм, — сказал Горяев и сжал зубы. — Вот у такого молодчика побывала в когтях наша молоденькая разведчица. И, представьте, улизнула.

— Да–а! — генерал откинулся на спинку кресла. — Оч–чень интригующие снимочки. Садитесь, Владимир Георгиевич. Сейчас я познакомлюсь с личным делом, но я сперва хотел бы узнать историю этих снимков. Как они попали к вам?

— Разрешите, товарищ генерал, рассказать вам всю историю. Она не займет много времени. А документы… документы не всегда дают точное представление о человеке.

— Вы знали Стожар лично?

— Да, она окончила краткосрочные курсы, которыми я руководил.

— Ага! Ваша воспитанница. Почему же вы сразу не сказали, Владимир Георгиевич? Это другое дело! Пожалуйста, слушаю!

— Двадцать третьего июня, на второй день войны, я вылетел на юг с особо секретным заданием.

— Знаю, — кивнул головой генерал. — Я сам рекомендовал поручить это дело вам.

— Среди других документов, с которыми мне пришлось познакомиться в первые же дни после прилета в крупный город на юге, — продолжал Горяев, — я встретил личное дело студентки третьего курса пединститута Оксаны Стожар.

Горяев затянулся дымом и умолк. Прищурив глаза, он следил, как генерал листает бумаги в папке, знакомясь то с одним, то с другим документом. И Горяеву вспомнилась сцена первой встречи с будущей «Ласточкой», вспомнилась ярко, со всеми подробностями.

…В кабинет вошла красивая, хорошо сложенная девушка в нарядном шелковом платье и туфлях на высоких каблуках. Протянула пропуск и неторопливо села на предложенный стул. Светлокарие глаза ее смотрели куда–то в сторону и казались пустыми, словно у слепой. Это странное, отсутствующее выражение на лице девушки озадачило и испугало Горяева. Он уже многое знал об Оксане Стожар: активная комсомолка, отличница учебы, спортсменка, занимается в кружке по изучению немецкого языка, принимает участие в художественной самодеятельности. Сведения о ее родных также были положительными: отца убили кулаки в период коллективизации, старший брат погиб в бою с японцами у озера Хасан, два брата в первый же день войны записались добровольцами в армию. Но это были так называемые анкетные данные, а перед ним сидел вялый, апатичный человек.

Стараясь поскорей выполнить первую часть ответственного задания — подобрать будущих слушателей школы, Горяев работал почти круглые сутки и уже несколько дней подряд не выходил из своего кабинета. Он успел перерыть гору документов, побеседовать со многими людьми, и все они, даже те, кого он по какой–либо причине не счел возможным зачислить в школу, приходили сюда подтянутыми, бодрыми, немного возбужденными. Война! Почему же у этой комсомолки такой полусонный, безучастный вид?

Оксана сидела, слегка наклонив голову, не обращая внимания на хозяина кабинета. Было похоже, что она забыла, где находится. «Ошибка. Подвела анкета, — думал с раздражением Горяев, рассматривая застывшее лицо девушки. — Даром буду терять с ней драгоценное время. Нет, скажу, что вызвал ошибочно, и на этом закончим».