Тщетно бедная мещанка уверяла, что пела «с самой простоты», как исполняли эту песню многие во времена её молодости. От имени Анны она получила «нещадное» наказание кнутом с последующим «свобождением» и вразумлением о пользе молчания.

За всё царствование Анны Иоанновны к политическим делам оказались причастными (в качестве подследственных и свидетелей) 10 512 человек, а в ссылку отправились 820 преступников. От эпохи бироновщины в Тайной канцелярии осталось 1450 дел, то есть ежегодно рассматривалось 160 дел, тогда как от времени «национального» правления доброй Елизаветы Петровны до нас дошло уже 6692 дела, то есть интенсивность работы карательного ведомства выросла до 349 дел в год — более чем в два раза.

Однако царствование Анны Иоанновны стало в глазах дворян символом жестоких репрессий: императрица и её окружение подозрительно относились к русской знати — к тем, кто недавно сочинял проекты по ограничению самодержавия. Из 128 важнейших судебных процессов её царствования 126 были «дворянскими», почти треть приговорённых Тайной канцелярией принадлежала к «шляхетству». Судили политических противников (Д. М. Голицына, князей Долгоруковых) и недовольных затянувшейся войной, образом жизни двора и налоговой политикой (указы 1735 года требовали взыскивать недоимку подушной подати с самих помещиков). По инициативе Бирона и Остермана был отдан под суд и казнён кабинет-министр А. П. Волынский. Фельдмаршал Миних утверждал, что «сам был свидетелем, как императрица громко плакала, когда Бирон в раздражении угрожал покинуть её, если она не пожертвует ему Волынским и другими», а секретарь опального Василий Гладков показал на следствии, что слышал от асессора Смирнова, как Бирон, стоя перед Анной Иоанновной на коленях, говорил: «Либо ему быть, либо мне».

В оренбургские степи, в Сибирь, на Камчатку отправились «пошехонский дворянин» Василий Толоухин, отставные прапорщики Пётр Епифанов и Степан Бочкарёв, «недоросли» Иван Буровцев и Григорий Украинцев, драгун князь Сергей Ухтомский, отставной поручик Ларион Мозолевский, подпоручик Иван Новицкий, капитан Терентий Мазовский, воевода Пётр Арбенев, коллежский советник Тимофей Тарбеев, майор Иван Бахметьев и многие другие российские дворяне.

Одних подследственных ожидали жестокие пытки и казнь, как иркутского вице-губернатора Алексея Жолобова или Егора Столетова, который, на свою беду, рассказывал, как сестра царицы мекленбургская герцогиня Екатерина Иоанновна сожительствовала с его приятелем князем Михаилом Белосельским. Но порой Анна умела быть великодушной. Крестьяне сосланного Петра Бестужева-Рюмина донесли, что его жена не стеснялась в «непристойных словах к чести её императорского величества». Государыня повелела отписать мужу, что отправляет к нему виновную, «милосердуя к ней, Авдотье», и пусть та впредь не болтает.

Нельзя сказать, что все подследственные дворяне или чиновники являлись политическими преступниками или страдальцами за убеждения. Протоколы Канцелярии конфискации показывают вполне рутинную деятельность: «штрафование» нерадивых воевод и чиновников, взыскания с недобросовестных или прогоревших казённых подрядчиков, разоблачение «похищений» государственных средств, взимание недоимок — и отнюдь не только с бедных крестьян. «Бывшего в канцелярии моей секретаря Егора Мишутина за имеющуюся на нём доимку за пятьсот за семьдесят рублёв двор ево с пожитками и с людьми продать», — распорядился обер-гофмейстер С. А. Салтыков.

Имения и дворы отбирались по тем же причинам, что и в предыдущие, и в последующие царствования: за невыполнение подрядных обязательств по отношению к казне, долги по векселям и т. п. Трудно считать жертвами бироновщины, например, московского «канонира» Петра Семёнова, продававшего гарнизонные пушки, или разбойничавшего на Муромской дороге помещика Ивана Чиркова. Дворяне были недовольны неудачной войной, тяжёлой службой, ответственностью за выплату их крепостными податей. Но эти сугубо российские проблемы появились не при Анне.

Итоги десятилетия

Герцог де Лириа в начале аннинского царствования отметил, что императрица «очень страшится пороков, в особенности содомии, её размышления и идеи очень возвышенны, и она ничем так не занята, как тем, чтобы следовать тем же правилам, что и её дядя Пётр I». О том же писал в мемуарах сын фельдмаршала Миниха: «Она была богомольна и при том несколько суеверна, однако духовенству никаких вольностей не позволяла, но по сей части держалась точных правил Петра Великого».