Читаем Романески полностью

Присутствие де Коринта в Праге, как бы там ни было, не кажется случайным, поскольку в письме, написанном его рукою, по всей видимости, в день катастрофы, но, к несчастью, неизвестно, кому адресованном (после победы союзников его обнаружили в архивах тайной полиции Дрездена), граф Анри дает скрупулезное описание разрушений железнодорожного хозяйства вокзала, и все это — в обезличенных выражениях, оставляющих однозначное впечатление, что то был отчет о выполненном задании, характер которого, однако, остается непонятным, точно так же как по-прежнему неизвестно, кем оно было дано.

Так или иначе, но существование взаимоотношений — возможно, дружеских, но во всяком случае сердечных — между Анри де Коринтом и Конрадом Генлейном (главой пронацистской партии в Судетах и Северной Богемии) зафиксировано на фотографии, сделанной в Париже за два года до того, во время открытия павильона Германии на Всемирной выставке 1937 года. На ней очень легко узнать их обоих, смеющихся, с бокалами в руках стоящих среди германских и французских деятелей.

В ту пору мне было пятнадцать лет, и сегодня я с горечью вспоминаю, в каком униженно-смешном свете предстала тогда Франция: ко дню открытия из всех павильонов были готовы лишь два — павильоны гитлеровской Германии и советской России, забавно похожие один на другой, расположенные визави на правом берегу Сены, напротив Иенских ворот, эти две постройки, массивные, угловатые, тяжеловесные и украшенные гигантскими статуями, коих помпезная строгость ныне определяет фашистский стиль, протягивали друг другу одна — свастику, а другая — серп и молот. Все остальное пространство, от холма Шайо до военного училища, представляло собой заваленную мусором грязную строительную площадку — что было предсказуемым следствием серии забастовок, проведенных Народным фронтом, — на которой суетилось несколько всеми забытых министров. Лишь СССР и Германия сделали ставку на собственных рабочих и инженеров. Нетрудно вообразить, как в тот вечер комментировало случившееся наше семейство!

Между тем моя память сохранила воспоминание о том, как двумя-тремя неделями позже, прекрасными теплыми днями, не пряча своего восхищения, мы подолгу гуляли по наконец-то завершенной выставке, ища прохладу под деревьями, среди неузнаваемого пейзажа Марсового поля и набережных, на небольших затененных площадках между фантастическими сооружениями, порой весьма очаровательными на вид, порою просто нелепыми, отдыхая по нескольку минут у веерных водометов, запивая соками экзотических фруктов остро наперченные или кисло-сладкие закуски, а затем отправляясь на поиски новых чудес, неизменно в компании нашей мамы, значительно более отца одаренной способностью к блужданию по лабиринтам садов и павильонов.

Конечно, я мало что знал и потому жаждал и мечтал узнать как можно больше, приходя в восторг от всего увиденного. Легкая на подъем, внимательная и переполненная планами (часто химерическими), мама представляла собой идеальную спутницу для походов наудалую. Потом мы долго вспоминали то польский дом, интерьер которого у другого здания был бы фасадом, то отведанный мной тогда впервые тунисский мергез, такой смачный, что его резкий восточный вкус до сих пор стоит у меня во рту, а также диковинные растения, японские садики с их камнями и каналами, террасы, стеклянные стены или гирлянды венесуэльских (сделанных из твердого двуцветного дерева) абажуров, столь тонких, что они казались прозрачными. Кроме того, вспоминаются мне теплые вечера — как если бы парижский климат вдруг тоже изменился, — а также яркие фонари неестественно зеленого цвета, развешанные в кронах каштанов и бросающие свои лучи с металлическим отблеском на этот новый, придуманный мир.

Вещи — будь то длинненькие ароматизированные сосиски или спрятанные в листве электрические фонари — ценны конечно же не своим внутрисущественным содержанием, а их способностью воздействовать на нашу память. Самые крепкие связи между близкими людьми сплетены — и это известно всем — из малозначительных подробностей. Посему я уверен, что во все время моего детства и долго потом нас с мамой объединяла густая сеть одинаковых вкусов, вероятно, порожденных свойствами ее натуры, а также — более осязаемая прочная ткань, сотканная из мелких событий, ощущений, изо дня в день одинаково переживаемых ею и мной.