Читаем Романески полностью

Согласившись с этой точкой зрения, могут сказать, что я взялся за написание романов (а затем за создание фильмов) именно таким анахромным образом или из недоверия к моим собственным наклонностям, или — что еще хуже — ведя открытую войну с самим собой. Вкус к литературе о бурных страстях и отчаянии, о которой здесь мною говорилось, я в большой мере делил с мамой; папа же в ярости бросил на пол «Джуда Незаметного», книгу, которую в порыве чувства самосохранения он не растоптал ногами лишь потому, что помешала мама. Что касается меня, то, читая душераздирающий финал «Состояния в квадрате», я плакал горючими слезами, хотя мне и говорили, что вся эта история — чистая выдумка, специально рассчитанная на мою доверчивость; однако достаточным утешением эти слова для моей отчаявшейся души не стали.

Ежели я таким способом борюсь со значительной частью своих наклонностей, то, что бы там ни было, делаю это единственно для самого себя и когда пишу, и когда снимаю фильмы; и мне очень смешно, когда какой-нибудь кинокритик с ученым видом знатока объясняет своей несметной пастве в филиппической статье, что, увы, Роб-Грийе все еще не понимает сугубо «народной» сущности Седьмого искусства (которое таковым не является, потому что нет другого искусства, кроме личностного). Единственной мишенью данной книги, казалось бы, адресованной именно читателю или даже критику, является — я почти в этом уверен — не кто иной, как ваш покорный слуга. Если художник что-то и создает, то лишь для себя самого, даже когда мечтает о космических тиражах и переполненных залах.

Сам того не понимая, я наковал кучу рассказов именно затем, чтобы справиться со своими, ставшими чрезмерно вызывающими, преступными фантазмами (из моей постели меня за ноги вытащил призрак маркиза де Сада), в то же самое время — и в целях прямо противоположных, — дабы усмирить излишнюю чувствительность запоздавшего в развитии нежного плаксы, способного по нескольку суток убиваться из-за ничего не значащих и зачастую выдуманных пустяков, мучиться от постоянных размышлений, от которых ему ком подкатывает к горлу, а на глаза навертываются слезы, особенно тогда, когда говорится о молоденьких женщинах и детях. Внезапно всплыло на поверхность воспоминание о событии, плохо забытом еще полвека назад…

Верхняя Юра. Моему отцу лет пять-шесть. Несколько девочек и мальчиков решают испечь пирог, и каждый обязуется принести или что-либо из кухонных принадлежностей, или что-нибудь из продуктов. Мой милый папочка, облаченный в школьный коротенький халатик, весь такой радостный из себя, бережно несет товарищам кусок сливочного масла, выпрошенный по этому знаменательному поводу у своей мамаши. Однако новоиспеченные пирожники вдруг начинают спорить. В конечном итоге затея лопается. Мальчуган в полном одиночестве отправляется домой, семеня по вьющейся через луг тропинке, спотыкаясь о камни и сопя от огорчения. Его сердце и глаза переполняют отчаяние и обида на всех и вся. Теперь уже ненужное и плохо завернутое масло тает в руках под палящим солнцем… Зачем папа рассказал нам эту маленькую печальную историю? Из какой материи было сотворено это огромное горе, что он о нем вспомнил сорок лет спустя?

Естественно, именно Катрин легче всех вызывает у меня чувства жалости и сострадания, суетной нежности и глупого сочувствия, потому что она одновременно и моя жена, и дети, и сегодня все мои заботы — лишь о ней, и я ответствен за ее счастье, хотя она сама прекрасно справляется с трудностями, даже с теми, к которым я не причастен. А наша с нею жизнь представляется мне усеянной крохотными печальными историйками, в которых я внезапно обнаруживаю себя беспомощным, неловким, будто выхолощенным перед лицом безысходного, душераздирающего и абсолютного отчаяния, след которого останется в моей раненой памяти, может быть, даже тогда, когда Катрин о нем забудет и вспоминать.

Свадьба сыграна, и мы поселились на бульваре Майо, в нашей новой квартире, чем обязаны ненавязчивой любезности Полана. У меня послеобеденный отдых, привычку к которому я приобрел в давние «колониальные» годы. Моя жена-дитя возвратилась с отданной в покраску тюлевой занавеской. Выйдя из комнаты, я наталкиваюсь на ее перевернутое лицо и потемневшие от с трудом сдерживаемых слез глаза. В ответ на мои встревоженные вопросы Катрин разражается рыданиями (слышать которые невыносимо). Наконец она в перерыве между двумя судорогами, которыми то и дело подергивалось ее лицо, пролепетала страшное «они ее порвали».