Читаем Романески полностью

Когда я не любуюсь небом — так предельно темна ночь или слишком ярок свет дня, — то, как положено, неспешно пытаюсь восстанавливать в памяти до мельчайших подробностей все предметы, находившиеся в моей старой комнате, их местоположение и подлинное состояние, их форму, цвет, царапины на дереве, вмятины на металле, неправильности фарфора — все то, что делало их предметами настоящими, а не абстрактными образцами. Часто, отыскивая мысленным взором, например, то место на уголке мебели, где отодралось несколько миллиметров фанеровки, я говорил себе, что, может быть, это чистой воды вымысел; однако я представляю себе все так четко и с такой остротой, что мне становится все менее и менее понятным, в чем могла бы состоять разница, и я близок к тому, чтобы думать, что самое реальное — это то, что создало мое воображение.

И тогда, желая отдохнуть, я перечитываю одну вырезку из периодической печати, а именно то, что очень давно выстриг из раздела «Разное» некоего ежедневного издания. Речь в ней идет о совершенном человеком по имени Николай Ставрогин сексуальном преступлении (забота о приличии не позволила автору рассказывать о содеянном вполне откровенно), жертвой которого стала маленькая девочка. Описание комнаты, а также фрагмент газеты, читать который стало трудно, так как плохого качества бумага на сгибах уже протерлась, теперь вставлены в мой третий роман, в «Соглядатая». Что до отклеившейся фанеровки, то, если память мне не изменяет, об этом в настоящей работе уже говорилось

Однако, сидя в тюремной камере, где время не ограничивает моих размышлений, я начинаю порой подозревать, что в некоторых случаях из-за сходства кое-каких аспектов темных политических дел Анри де Коринта и маркиза де Роллебона, о котором упоминалось несколькими страницами выше в связи с «Тошнотой», я их путаю. Несомненно, виной всей этой мешанины в особенности являются загадочные поездки графа Анри — так называл его мой отец — в Россию и Германию в конце 1930-х годов или в самом начале годов 40-х, то есть через полтораста лет после путешествия Роллебона.

Де Коринт, этот, ни дать ни взять, Ставрогин из романа Достоевского, в означенный беспокойный и безжалостный период постоянно находился в пути. Его непредсказуемая деятельность протекала за границей, и сегодня о ней известны лишь не доступные для соединения в одно целое обрывки, дошедшие до нас исключительно благодаря рассказам (порой дополняющим друг друга, но иногда противоречивым и чаще всего не имеющим видимой взаимосвязи), услышанным от третьих лиц, большинство из которых прямого контакта с ним не имело. По меньшей мере один из этих откровенно подозрительных и ненадежных свидетелей, а именно некто Александр Зара, сверх того имел прямой интерес в распространении лжи по поводу других международных агитаторов-интернационалистов. Теперь нам известно, что он был нацистским агентом, в течение долгих лет работавшим в Лондоне, и что, будучи схваченным британскими контрразведчиками в конце войны, делал все, чтобы запутать следы, не останавливаясь даже перед компрометированием невиновных, особенно тех, кто пользовался некоторым доверием.

В сентябре 1938 года де Коринт находился в Берлине — данный факт кажется неоспоримым, — где встретился с двумя лицами, весьма близкими канцлеру, а с одним из них даже несколько раз. Однако немецкие газеты той поры уже называли его серьезно больным, принужденным основную часть суток отдыхать. Имелись слухи — и их иногда повторяла пресса — о дуэли на саблях, во время которой графа будто бы ранили в шею, да так опасно, что хирурги оказались бессильными. Некий репортер, посетивший его 24 числа того же месяца в гостинице «Астория», возле Вильгельмштрассе, с целью взять интервью о европейских объединениях правых сил, оказался перед человеком очень слабым, «носящим на шее толстую марлевую повязку, которая могла скрывать „минерву“¹⁷, равно как рану или злокачественную опухоль».

Однако в начале октября (стало быть, сразу после Мюнхенских соглашений о территории Судетов), граф находился в Праге, куда прибыл вечером 7 числа (как полагают, приехав на поезде из Кракова), то есть всего за несколько часов до взрыва товарного состава, следовавшего из Германии, взрыва, который причинил серьезный ущерб Вильсонскому вокзалу, что стоит в верхней части Вацлавской площади, в центре города. Поиски ответа на вопрос о том, как такой поезд очутился у платформы вокзала, по своему назначению прежде всего пассажирского, стало для чехословацких властей сущей головоломкой. Многочисленные несуразицы, содержавшиеся в плохо согласованных друг с другом официальных сообщениях, распространенных ими в последующие дни, стали причиной появления нелепейших домыслов. Еще сегодня, спустя почти полстолетия, характер перевозившегося груза и техническая причина катастрофы, почти всеми воспринятой как покушение, по-прежнему остаются поводом для споров историков, все более склонных видеть в ней прелюдию Второй мировой войны.