Не менее абсурдно полагать, что в опубликованном двумя годами раньше романе «Ревность» имеется ясный и однозначный порядок событий, который не является порядком фраз в книге, — словно я развлекался тем, что спутал заранее составленный календарь, как перемешивают карточную колоду. Напротив, повествование было написано так, что всякая попытка восстановить внешнюю хронологию завершалась рано или поздно вереницей противоречий и, следовательно, заводила в тупик. И вовсе не с дурацкой целью озадачить Академию, а исключительно потому, что для меня не существовало никакого иного возможного порядка, кроме того, который есть в книге. Это был не запутанный рассказ о простой, внешней по отношению к нему, истории, а опять-таки само развитие истории, не имевшей другой реальности, кроме реальности повествования; развитие, которое не происходило нигде, кроме как в головах невидимого рассказчика, то есть писателя, и читателя.

Каким образом эта новая концепция произведения искусства могла бы позволить, чтобы время стало главным персонажем книги или фильма? Не относится ли эта характеристика скорее к традиционному роману — например, бальзаковскому? Там время играло роль, и роль первостепенную: оно давало человеку возможность реализоваться, было движущей силой и мерой его судьбы. Оно осуществляло становление — все равно, шла ли речь о подъеме или о деградации; оно было и залогом триумфа общества, которое завоевывало мир, и роковой неизбежностью природы, определявшей смертный удел человека. И страсти, и события могли рассматриваться только во временном развитии: зарождение, рост, высшая точка, спад, финал.

В современном же повествовании время, так сказать, отсечено от своей временной сути (temporalité). Оно больше не течет; оно больше ничего не осуществляет. Вероятно, именно этим объясняется разочарование, вызываемое у многих современными книгой или фильмом. Насколько в «судьбе», пусть даже трагической, было что-то умиротворяющее, настолько прекраснейшие из современных произведений оставляют нас с ощущением растерянности и пустоты. Они не только не претендуют ни на какую иную реальность, помимо реальности чтения или зрелища, но и всегда словно оспаривают самих себя, сами себя ставят под сомнение, по мере того как создаются. Время здесь уничтожается пространством и разрушает пространство. Описание топчется на месте, противоречит само себе, идет по кругу. Мгновение отрицает всякую непрерывность.

Но если временна́я последовательность (temporalité) отвечает ожиданиям читателя или зрителя, то сотканность из мгновений эти ожидания обманывает, и точно так же пространственная прерывность высвобождает из ловушки сюжетной истории (anecdote). Описания, не позволяющие поверить в описываемые вещи; герои, лишенные естественности и не идентифицируемые; настоящее время, которое как бы изобретает само себя по ходу письма, повторяется, раздваивается, изменяется, опровергает себя и никогда не аккумулируется, чтобы образовать прошлое, а значит, «историю» в традиционном смысле, — все это неизбежно побуждает читателя или зрителя к другому способу участия, нежели тот, к которому он привык. Если ему случается осуждать произведения своей эпохи, то есть именно те, которые самым непосредственным образом обращены к нему; если он даже сетует порой, что авторы намеренно его игнорируют, отстраняют, пренебрегают им, — это единственно потому, что он упорствует в поисках жанра сообщения, уже давно не совпадающего с тем, который ему предлагают.

Ибо современный автор не только далек от пренебрежения к своей аудитории, но и заявляет, что ему абсолютно необходимо ее содействие — содействие активное, сознательное, творческое. От нее требуется не получать, как прежде, в готовом виде законченный, полный, замкнутый в себе самом мир, а, напротив, участвовать в творчестве, в свою очередь изобретать произведение — а заодно и мир — и учиться, таким образом, изобретать собственную жизнь.

ОТ РЕАЛИЗМА К РЕАЛЬНОСТИ (1955 и 1963 гг.)

Все писатели считают себя реалистами. Никто из них никогда не стремится прослыть создателем абстракций, иллюзий или химер, сумасбродным фантазером, любителем искажать действительность. Реализм — это не какая-то четко и недвусмысленно сформулированная теория, позволяющая противопоставить одних романистов другим; напротив, под его знамя собралось большинство нынешних романистов — если не все они. И им, по-видимому, в этом вопросе нужно верить. То, что их интересует, — это реальный мир, и каждый старается создать нечто «похожее на действительность».