Читаем Романески полностью

В последние годы часто повторяли, что время — это главный «персонаж» современного романа. Начиная с Пруста или Фолкнера возвращения в прошлое, разрывы в хронологии кажутся самой основой организации повествования, его архитектоники. Так же обстоит дело и с кино: по-видимому, всякое современное кинематографическое произведение — это размышление о человеческой памяти, ее недостоверности, ее упорстве, ее драмах и т. д.

Эти утверждения несколько поспешны. Или, лучше, скажем так: если время — действительно основной персонаж многих произведений начала века и тех, которые за ними последовали, — как, впрочем, и ряда романов прошлого столетия, — то для современных поисков характерны, напротив, обособленные от «времени» ментальные конструкции. Именно это обстоятельство озадачивает вначале читателя и зрителя. Возьму еще несколько примеров из собственных книг и фильмов, смысл которых в этом отношении оказывался почти всегда непонятым авторитетными критиками.

Фильм «В прошлом году в Мариенбаде», из-за своего названия, а также под влиянием прежних вещей Алена Рене, был немедленно истолкован как еще одна психологическая вариация на тему утраченной любви, забвения, воспоминания. Видевшие фильм задумывались охотнее всего над такими вопросами: действительно ли этот мужчина и эта женщина встретились и полюбили друг друга в прошлом году в Мариенбаде? Вспоминает ли молодая женщина о том, что было, делая вид, будто не узнает прекрасного иностранца? Или же она на самом деле забыла все, что произошло между ними? И т. п. Надо сказать четко: эти вопросы полностью лишены смысла. Мир, в котором разворачивается весь фильм, тем и характеризуется, что это мир постоянного настоящего, которое делает невозможным любое обращение к памяти. Это мир без прошлого; он в каждое мгновение самодостаточен, и он постепенно исчезает. Эти мужчина и женщина начинают существовать только с минуты, когда впервые появляются на экране; до этого они — ничто; и как только завершен показ фильма, они снова превращаются в ничто. Их существование длится ровно столько, сколько длится фильм. Не может быть никакой реальности вне изображения, которое видят зрители, вне слов, которые они слышат.

Таким образом, длительность современного произведения отнюдь не является неким резюме или конденсатом более протяженной и более «реальной» длительности рассказываемой истории. Напротив, между этими двумя длительностями существует абсолютное тождество. В «Мариенбаде» вся история продолжается не два года и не три дня, а ровно полтора часа. И когда в конце фильма герои встречаются, чтобы уехать вместе, это выглядит так, словно молодая женщина признаёт: между ними действительно что-то было год назад в Мариенбаде; нам, однако, понятно: во время всего сеанса мы были именно в прошлом году и именно в Мариенбаде. Любовная история, о которой нам рассказывали как о чем-то минувшем, на самом деле развертывалась на наших глазах, здесь и сейчас. Естественно, нет ни возможного где-то еще, ни возможного прежде.

Но, скажут нам, что означают в таком случае сцены, при которых мы присутствовали? В частности, эти сменяющиеся дневные и ночные кадры или эти слишком частые переодевания, несовместимые со столь краткой протяженностью? Здесь, конечно, все усложняется, поскольку речь может идти только о субъективном, внутреннем, личном развитии событий. Эти сцены происходят, несомненно, в чьей-то голове. Но чьей? Героя-рассказчика? Или загипнотизированной героини? Или их обоих — посредством постоянного обмена образами между ними? Разумнее ответ иного порядка: так же как единственным имеющим значение временем является время демонстрации фильма, единственным имеющим значение «персонажем» является зритель, именно в его голове разворачивается вся история, именно он ее воображает.

Повторюсь: произведение искусства — не свидетельство о внешней действительности, оно само — своя собственная действительность. Поэтому автор бессилен успокоить зрителя, озабоченного тем, как сложится судьба героев после появления на экране слова «конец». После слова «конец» не происходит ровным счетом ничего — по определению. Произведение допускает только одно будущее: заново пройти перед глазами зрителей; для этого требуется снова вставить катушки фильма в проекционный аппарат.